Но, когда от нетерпения он уже стал пританцовывать у окна, из вокзальчика, пошатываясь, показалась высокая фигура. Старик был таким сутулым и тощим, что, казалось, он вот-вот сложится пополам, его маленькая лысая головка с запавшим беззубым ртом болталась на тонкой шее из стороны в сторону, тёмная рубаха расстёгнута и в прорехе виден впалый серый живот. Жаль, не было у старика в руках авоськи с пустыми бутылками, только свёрнутая в трубочку газета. Зачем авоська! Газеткой старичок игриво хлопнул по заду какую-то тётушку. Вот она какая вертолетная старость! И он тут же азартно потребовал:
— Смотри, смотри быстрее!
Толя, вытянув шею, коротко взглянул и, откинувшись на перегородку, отчего-то грустно улыбнулся: дожить бы!
— Нет, скажи, как тебе экземпляр?
— А нехай будет один — один! А хочешь, так и ноль — один в твою пользу, — прикрыв глаза, играл в поддавки компаньон. И что он с ним как с ребёнком? Но разве он сам с удовольствием не впал в детство? Вот-вот стукнет полтинник, а всё туда же, мальчишку изображает.
А тут и поезд дёрнулся, будто только и ждал, когда два пассажира немного позабавятся. И заскользил, набирая ход, покатил дальше, и проплыло мимо вагонного окна их будущее: и господин с папочкой, и тот длинный с газеткой. А с ними заодно и бабы с корзинами, и две черноволосые красавицы в белых маечках, и подростки на велосипедах, и вся станция Матакан. Когда состав притормозил в следующий раз, вагон встал как раз напротив зелёного деревянного вокзальчика с красной железной крышей. На самом верху чёрным по белому было выведено вкусное название: «Кокуй».
Вдоль перрона сновал разнообразный народ, на низком бетонном заборчике сидели голенастые подростки и Толя уселся на загородку в конце перрона, и долго разминал сигаретку. Вид у него отчего-то сделался задумчивым, и тут же пришло беспокойство: какой сюрприз на этот раз?
— Тут такое дело… Я про деда тебе говорил, так этот дед — батько Сашка — моего друга лепшего. Вместе служили когда-то, я демобилизовался, а он ещё лётал, токо после первой чеченской с армией завязал. А год назад Сашка похоронили…
— А что с ним случилось?
— Как говорится, свёл счёты с жизнью. Закрылся в машине, НУ, и… Вот тут сидит занозой, — положил Толя ладонь на грудь. — До сих пор не могу понять, шо его на это дело толкнуло! И перед Дедом неудобно. Дед на похороны в Читу приехал, и я ему обещал: мол, заезжать буду. Дед один живёт, понимаешь? Ну, а после похорон всё так закрутилось… Короче, я так ни разу в этот Кокуй и не вырвался. А обещал! Ну, звонил, само собой, а месяца три, как и звонить перестал. Веришь, нет, а стыдно… Вот Приду, а дед скажет: дитынах, Толик! И правильно сделает! На глаза не показывался, а тут приспичило: здрасте, я ваша тётя, приехала до вас из Киева, буду отуточки жить. Такая от захавыка! Так шо, если пошлёт и на порог не пустит, ты не удивляйся — я заслужил, — затянулся сигаретой вертолётчик.
— Так, может, не надо было приезжать сюда? — Разумеется, не надо было. Ведь на этом поезде можно доехать до станции на Транссибе, а теперь неизвестно зачем надо тащиться в чужой дом. Вертолётчик с ним что, как с чемоданом без ручки?
— Как не надо? Надо! И мы уже в Кокуе! Пошли, пошли, — подхватил он обе сумки. Ну, и ладно, ну, и пусть несёт. Но когда они вышли в посёлок, компаньон стал растерянно крутить головой, видно, не зная, в какую сторону идти. «Да помнит ли он адрес отца своего друга?»
— Я ж, понимаешь, всегда на машине и на машине, а зараз с земли и не пойму, в какую сторону двигать. Обзор не тот…
Пришлось ещё немного покружить по городку, по его улочкам, где вперемежку с пятиэтажками своей жизнью жили ещё деревянные избы с огородами. Бетонные коробки были поставлены вкривь и вкось, без всякой системы, и оттого было особенно жалко порушенной жизни частных усадеб. И скоро Толя вспомнил важную подробность: его знакомец живёт у реки. И как только они вступили на приречную улочку, то ещё издали он увидел то, что искал.
— От той дом, забор высокий, и гараж на улицу, бачишь, ворота красные! Теперь, главное, шоб дед живой был.
— Да помнит ли он тебя?
— Помнит, как не помнить! — стал уверять вертолётчик. — Но за это время могут быть перемены. У него года большие, совсем старый…
Улочка была недлинной, и скоро они стояли у глухого забора. С улицы двор не просматривался. Но и оттуда не слышалось никаких звуков, даже после того, как Толя сначала осторожно, а потом настойчиво стал стучать в калитку, из дома никто не вышел. Тогда, зыркнув по сторонам, он вплотную подошёл к забору и с высоты своего роста оглядел двор.