— Собаки нэма и никого нэма.
— Может, в доме никто не живёт? — томился в сторонке беглец.
— Живут-живут… На крыльце тапки стоят, и шо-то на верёвке сохнет. Придётся ждать.
Сначала переминались на ногах, потом присели на лавочку у калитки. Толя, прислонившись спиной к забору, примеривался: может, у соседей поспрашивать? Но на улице было безлюдно, пока не появился вихрастый мальчик на велосипеде.
— Стой, пацан! Ты деда Макушкина знаешь?
— Ну, знаю. Так он в магазин почапал…
И парнишка не спеша проехал мимо, и ещё долго был слышен визгливый скрежет колёс старенького велосипеда. Потом показалась женская фшура. Заметив её, Толя тут же настроился на свой вертолётный лад.
— Ты смотри, какая кралечка идёт. Идёт, как пишет… А ножки, ножки, и грудочки… а грудочки у нас пятый размер, — присмотревшись, опытным взглядом определил он. Женщина была ладная, смуглая, в открытом ярком сарафане: по голубому полю красные маки, на крепких ногах красные туфельки. Она шла посредине улицы, но, завидев чужаков, будто споткнулась и сдвинулась вправо. И, приняв меры предосторожности, продолжала идти с независимым видом, стараясь прямо.
— И кто это заставляет такую красоту носить тяжести? — подхватился Толя, готовый по первому сигналу не только сумку донести, но и саму женщину. Красавица ответом не удостоила, только, проходя мимо, взглянула на мужчин с понимающей полуулыбкой.
— Тебе носовой платок не нужен? — полюбопытствовал компаньон.
— Платок? Зачем? — рассеянно пробормотал вертолётчик, провожая взглядом незнакомку.
— Как зачем? Утереться…
— Не, ты мне всё больше и больше нравишься! То всё ходил, шатался, ножки заплетались, голосок был такой…
— …тихий, тихий. Ты это уже говорил. Так! Стой, стой, где стоишь! — выставил руки беглец. — Здесь подушек нет, что будешь бросать? Толя! Толя! А не твой ли знакомый идёт? — показал он рукой вправо.
В том конце улицы и в самом деле показался какой-то человек. А скоро уже можно было ясно различить старика, опирающегося на палку. Он был весь какой-то отрешённый, будто пригибал его к земле не видневшийся за его плечами рюкзачок, а нечто другое, совсем неподъёмное. Вертолётчик всмотрелся и подтвердил: он!
— Деда, привет! — бодрым голосом выкрикнул он ещё издали. Старик, не поднимая голову, продолжал идти, будто и не слышал. И Толя, бросившись навстречу, осёкся и опустил раскрытые для объятий длинные руки, будто крылья сложил.
— Василий Матвеевич! — снова позвал он, присмиревший. И старик приостановился, и с трудом поднял голову, пытаясь рассмотреть вставшего на дороге человека и того, кто был у ворот.
— Што кричишь, паря? Не глухой я… Кто будете?
— Так Толик я, Толик Саенко, — растерявшимся голосом бормотал вертолётчик. А старик, сделав шажок, замер и радостно выдохнул:
— Толька! Неужли ты, чертяка! А ты никак ещё подрос? Иль это меня книзу тянет?
— Деда, от бачишь, от я и приехал… А это мой товарищ… кхм… компаньон, так сказать… зовут Николаем. Мы это… по делу к тебе!
— Дак понятно, не просто так из Читы в Кокуй катаются. Ну, што стоим, пошли, пошли, там всё и расскажете, — повернул к дому старик. Он что-то нажал на калитке, она тут же открылась, и показался заросший травой двор, и бревенчатый домик с кирпичной пристройкой, и дальний огород, и речка за огородом. Все трое гуськом пересекли небольшое пространство и поднялись на крыльцо. Терраска была просторной, стояли там две широкие лавки и старый кухонный стол с электрической плиткой на двух кирпичах. Привет Оловянной! И старик, не снимая рюкзака, тяжело сел на лавку и жестом показал: что стоите, садитесь.
— Ну, здравствуй, Толик! Вспомнил таки… С весны обещался… Ну, хоть так, хоть так…
— Понимаешь, дед, работы невпроворот… Давай, рюкзак сниму, — кинулся он к Василию Матвеевичу и через голову снял со старика поклажу и поставил рядом на лавку.
— Ты сядь, сядь! Не мельтеши…
— Дед, а где собака? Мы подошли, стучим, никто и не гавкнул…
— Сдох Джек… Весной и сдох, таки вот дела. Ну, какими судьбами в Кокуй прибыл? Сказывают, машин накупил? И гараж новый построил, нет ли? А сюды што ж без машины? Иль где в другом месте поставил?
— Вот, представляешь, дед, я — и без машины! Як воно, диду, життя?
— Толик, говори по русскому! А то я теперь не дослышу, так и не пойму…
— Как жизнь, спрашиваю?