— А что случилось в пятьдесят восьмом? — подался к столу гость. Хотел немедленного подтверждения: старик добровольно пошёл в органы или те сами его нашли?
— Сходил до милицию, там всё и рассказал. Они меня сразу отвезли в другую контору, а там помытарили, конечно, допрашивали, справки наводили… Майор хороший попался, и там бывают людишки с пониманием!
«Бывают, — согласился беглец, — если разрешат. А уж если разрешат, люди в синих мундирах становятся такими понимающими».
— Да, человек и утопит, человек и вытащит! — рассуждал Василий Матвеевич. — Выправили, стало быть, мои документы, но от медалек пришлось отказаться: говорят, получены мошенским путем. Ну, и бог с ними, с медалями. Самая большая награда со мной осталась — живой ведь с фронту вернулся. Тогда и семью завёл, я ж до той поры и не женился, боялся. Так што женился поздно, и ребёнка токо одного и родил… Так что я, паря, знаю, как оно бывает.
«Что бывает?» — уже вертелось на языке. А старик, блеснув из-под бровей узкими глазами, и без вопросов пояснил: — Знаю, как оно, когда тебя ловят!
И тут же засуетился, стал хлопотать, придвигать к гостю тарелки: «А ты што ж ничего и не ешь, видать, заговорил я тебя». Но тому было не до еды. Ясно же: старик разговорился неспроста, и не водочка в этом виновата. Он что же, дал понять, что вычислил его? Но зачем стал рассказывать о себе? Для поддержки? Предупреждения?
Он много чего ещё надумал бы, но тут во двор влетел вертолётчик, громогласный, весёлый, вольный. И, увидев задумчивые лица и старика, и компаньона, стал тормошить обоих:
— Вы шо сидите смурные такие? Эээ, дед, хорош, хорош! Кончай горевать, — схватил он в охапку маленькое стариковское тельце.
— Толик! Рёбра сломаешь, чертяка!
— Не буду, не буду, ты только бодрее, дед, бодрее…
— Ты где это пропадал?
— Так у твоей подруги, у Антонины. Оказывается, там ни одного мужика нету! Попросили доску на крыльце прибить — прибил.
— Так ты, стало быть, доску притэтывал? А может, клинья подбивал?
— Ну, сразу клинья! — запротестовал Толя. — Ты, дед, лучше скажи, шо за соседи такие?
— Так они из Казахстану приехали. Сестра позвала, они всем кагалом и приехали. Там в дому три сестры с мужьями, детями, вот и считай, скоко их. Тесно живут. До меня просятся на постой, а мне не с руки…
— Зря, Матвеич, зря! С бабами оно веселее. Одна там, эх! Рядом посидишь, и дальше жить хочется, — рассмеялся чему-то своему вертолётчик.
— То дочка ейная, Антонины-то… Ты особо губу не раскатывай, не сбивай её с толку, у ней свой мужик есть, тольки зараз на заработках где-то. Она, говорят, строго ему наказала: без грошей не приезжай — не приму…
— Бабы они такие… Деньги есть и девки любят, даже спать с собой кладут. Денег нет — так йух отрубят и собакам отдадут, — ухарем пропел Толя.
— Ну, ты всех не ровняй! А эти — да, приезжие бабёнки — не промах. И я им крыльцо ладил, и молодые мужики — и забор, и крышу чинили… А што делать, когда евошные кто по тюрьмам, а кто вот так, на заработках. Но эти себя блюдут, молодая, та всех отшивает… Вы лодку-то смотреть будете? Иль передумали?
— Не, не, — запротестовал Толя, — давай, дед, показывай! А ты шо, не хочешь смотреть? — наклонился он над беглецом и, увидев в глазах компаньона некий протест, уже серьёзным голосом предложил: — Пошли, посмотрим! На всякий случай.
Эллинг старика был у самой воды. Посредине душного сарайчика, где пахло старым нагретым деревом, гудроном, близкой водой, на пыльных брусках распростёрлась лодка. Она, крашеная голубой краской, была такой огромной, что казалась морской шлюпкой. Тут же, на стеллаже, лежало несколько пар исполинских вёсел. Толя с самым деловым видом кружил вокруг посудины и примеривался, как они вдвоём перевернут её вниз дном, как будут двигать по настилу к речке…