— Да страшный рассказ, особенно эти… физиологические подробности. А ты, значит, служил извозчиком и ничего героического с тобой не происходило…
— Героическое? — развернулся гневно майор. — Какое, ёхэн-бохэн, героическое? Не было ничего героического! Везем раненых, и вцепится в тебя какой-нибудь пацан, и просит: «Дай руку». А у него кровь через бинты пульсирует, прямо фонтанчиком бьёт, и губы синеют, и весь он тут, прямо при тебе, и умирает… Видел бы ты военные морги! Они там и в Кабуле, и в Шинданде, и в Ваграме были. И лежали в тех моргах мужики — все молодые, красивые и, шо характерно, все до одного мёртвые… Веришь, я с тех пор не могу на военные парады смотреть. Соберут вместе отборных мужиков, покажут как породистых лошадей, а потом возьмут и, как мусор, в топку и бросят… А физиология? Так, если разобраться, за неё награды как раз и дают! За то, шо человек, когда припекло, не блажил, на коленях не ползал, и, главное, мочился как положено, а не в штаны! А, ты думаешь, за шо тебя уважать будут? Так за это самое и будут!
И, помолчав, потребовал: «Всё, давай в баню! А то мы уже улицу греем!»
В бане Толя не упустил случая и полечил спину компаньону. Нет, нет, веником не прикасался, а так искусно гонял горячий воздух над телом, что только оставалось, что постанывать да терпеть. Беглец в долгу не остался и, хоть и неумело, но отхлестал, как и просил вертолетчик, от души. Толя несколько раз голым выбегал из бани и, пугая аборигенов криком, обливался холодной водой из колодца. А он на такую радикальную процедуру не решался и отдыхал, сидя на лавке в предбаннике. Помывка завершилась уже в темноте, они готовы были продолжать и дальше, но вовремя вспомнили о старике, и тому достался банный жар.
Потом на веранде пили холодное пиво, и Василий Матвеевич, распаренный и благостный, всё благодарил: эх, хорошо, натопили баньку, ещё и завтра можно мыться. Он выделил гостям топчан и диванчик, какие-то слежавшиеся простынки и одеяльца, и компаньоны стали готовиться ко сну. Но в доме было душно, и решили проветрить комнату, надо было только погасить свет и открыть настежь двери и окно. Пережидали, усевшись на крыльце. Вокруг было темно и улица спала без огоньков, без звуков, где-то в доме затих и уставший старик. Толя сосредоточенно курил, и огонёк сигареты то недвижно висел в воздухе, то рассыпался искрами, когда он щелчком стряхивал пепел. Было так хорошо молчать, но не утерпелось и сказалось:
— Слушай, а почему вертолёт? Не хотелось большой аппарат пилотировать?
— Неа! Ни на истребитель, ни на перехватчик никогда не тянуло. Где ещё, как не на вертолёте, и на других посмотреть и себя показать. А тебе, шо, вертолёты не нравятся? Вертолёт — он же птица. Понимаешь, птица!
— Не волнуйся, я понятливый и даже ещё обучаемый! — Только вспомнилась та, хвостатая, чёрная на фоне раскалённого неба, и холодок пробежал по спине. А Толя вспыхнул от вопроса как спичка.
— Ты как выйдешь на волю, купи себе какой-нибудь современный пепелац. Знаешь, такой из титана и стеклопластика, аквариум такой… И не бери двухместный, не надо, бери побольше. И двигатель обязательно инжекторный, он лучше карбюраторного, если движок заглохнет на небольшой высоте, всегда можно погасить вертикальную скорость… И сам лётные права получи… Сорок часов — и права в кармане! Я б тебя за два часа научил! А иностранческим геликоптером можно двумя пальцами управлять…