— Ну, шо ты её греешь? Давай, пей! Не отделяйся от коллектива, — затеребил майор.
— Ты думаешь, посуда не мытая? — по-своему понял он раздумья компаньона. — А ты не бойся того, шо в рот, бойся того, шо изо рта!
И водка, на удивление, пошла хорошо, под неё съели по две миски ухи. Он и не помнил, когда ел нечто подобное. А ещё удивился своему аппетиту, надо же, по дороге отказывался от еды, что совал ему Толя, а тут, смотри-ка, съел, не глядя.
Но когда майор потянулся было плеснуть по второй порции спиртного, самому протестовать не понадобилось, первым заартачился рыбак. И Толя сдался: ну, как хотите, было бы предложено. Заканчивали трапезу, когда вокруг костра стало так темно, что не было видно ни берега, ни реки, ни неба. Слышался только шум воды, особенно сильный, когда у костра замолкали. Всё это время и Толя, и Вениамин говорили о видах на рыбалку в здешних краях. Рыбак рассказывал, как ловил ленка, хариуса, и особенно подробно, как поймал зашедшую в Шилку из Амура здоровенную рыбину — калугу. И вертолётчик преувеличенно удивлялся: не может быть! Из Амура сюда? А Веня горячился и доказывал:
— Дак её, рыбу-то, за хвост не привяжешь, чать, не корова, плавает, куды хочет! — И всё пытался втянуть в разговор и товарища Николая, а то трудно было рыбачку справиться с насмешливым майором. Но тот рассеянно и невпопад кивал, не понимая, что своим молчанием доставляет хозяину костра беспокойство: чем гость недоволен?
— Вы покушайте ещё ушицы-то. Тут её ещё во скоко! — суетился Веня.
— Спасибо, но я так наелся, что, кажется, рыбий хвост изо рта торчит, — стал объяснять молчаливый товарищ. И так виновато у него получилось, что Веня рассмеялся и отстал. А он всё подбрасывал хворост в костёр и, прикрываясь курткой, когда дым шел в его сторону, не отрываясь, смотрел на огонь. И огонь, и запах дыма, и близкие голоса вызвали забытое ощущение покоя. И уже было всё равно, забредёт ли на огонек абориген, или из речной воды, как подводная лодка, вынырнет катер с загорелыми ребятами. Но не было ни деревенских, ни катера, только сердито рокотала вечная река…
И вспомнился ресторанчик в Карловых Варах, что был у самой реки, как раз напротив раззолоченного здания тамошнего театра. По реке у ресторана плавали утки, серые такие, и только селезень был ярким, как тот петух в Улятуе. Какой селезень! В этом ресторане он ел какую-то вкусную рыбу и рассматривал дома по берегам узкой Теплы. Вычурные особняки выглядели картонными декорациями, казалось, за фасадами и нет ничего, но было, было. Потому многие из этих особняков принадлежат разнообразным персонажам из Москвы, вот и замком в старинном парке владеет российский газовый концерн. И он тогда и передумал покупать отель для компании, не хотелось становиться в тесный ряд тех господ. А вот квартиру в Праге надо было купить. Ему, помнится, предлагали уникальные апартаменты, расписанные самим Альфонсом Мухой. Он тогда и не знал, что это за Муха такой. А для чехов, оказывается, — художник номер один. Что теперь вспоминать! Это было так давно, что, казалось, неправдой. В последнее время он часто повторяет эту незамысловатую сентенцию…
— Ты шо, заснул? — услышал он над собой голос. — Ты это… брось спать на земле — спина ж больная! Вставай, вставай, а то яйки застудишь!
— Да, умеешь ты простым армейским способом вернуть к действительности.
— Не, ты чуешь, какой воздух, а? Пил бы! И где бы ты ещё посидел у костерка? Признайся, москвичок, ты хоть раз сидел от так с простым народом?
— Последнее время я только и делаю, что сижу с этим народом. И скажу честно — не понравилось.
— А мне вот такой костёрчик когда-то жизнь спас…
— И что за история? Рассказывай, рассказывай!
— А шо рассказывать? Весной девяносто четвёртого демобилизовался, хотел на родину ехать, на домик под Киевом, как планировал, грошей хватало, но стратегического запаса не было. Ну, думаю, полетаю на гражданке, подзаработаю, а там и переберёмся… Ну, лётал, ну, зарабатывал, но техника была на грани фантастики, на чём токо не летали, ё-моё, пальцев на руках не хватало, шоб все дырки затыкать… А пальчики мои многое умеют! Ломалось всё: машины, люди, жизни. А тут знакомый экипаж разбился. Вывозили они большого начальника с семьёй на материк и грохнулись. Долго их искали, а нашли, мама моя! Лежат они, битые, на снегу, а кругом деньги, деньги, деньги, как листовки кто разбросал. Оказывается, начальник с собою все припасы взял, ну, и мешочек развязался… От тут и я задумался: всех денег не заработаешь, надо закругляться, а то будешь ломанный-переломанный лежать, и зверьё всякое грызть будет… И, ты скажи, як нагадал! Попали мы в такую передрягу: и перегруз, и погода — срань сранью, видимость нулёвая, короче, грохнулся наш пепелац — полный рот земли! Второй пилот, он же и птица-говорун, радист который, сразу отошёл, командир где-то с час живой ещё был… А я, поверишь, токо глазами блымал, и ни рукою, ни ногою… Хорошо, мы умку в тот раз везли, ну, пацана без родителей, он меня и спас. Шустрый такой был, костёрчик жег, меня на брезент перетащил, воду нашёл…