И тут подошёл трамвай, и пришлось зачем-то втискиваться в переполненный вагон, а там толкали, наступали на ноги, и он готов был выйти на первой же остановке и искать Риту-Маргариту… Такого с ним никогда не было! Нет, нет, было всё, но вот, чтобы так, ни с того, ни с сего воспылать прямо на трамвайной остановке. Оказывается, это только в камере он готов был поверить в самоотречение как эстетический идеал и следовать ему до конца оставшихся дней, и всё казалось таким простым и ясным, и совсем не трудным. Аскеза, ей-богу, совсем не тяготила. Ну-ну, рассказывай, рассказывай! Нет, в самом деле, было даже как-то возвышенно: мозги ясные, и мысли в облаках и высоких широтах…
Но вот здесь, на вольном просторе, под солнцем и ветром, плоть диктует своё и совершенно не хочет подчиняться мозгам. Нет, это ни в какие ворота! Он что, готов бежать за первой же юбкой, и за кем? За женщиной, что просит деньги на выпивку! Дожил! Стыдить он себя стыдил, но всё повторял и повторял про себя: второй подъезд, третий этаж… А номер дома?
Очнулся он, когда в вагоне вспыхнула какая-то перепалка. Чёрт! С этими эротическими переживаниями он пропустит остановку! Не пропустил! Кондукторша громко выкрикнула: «Кто тут спрашивал про Индустриальный?» Он выбрался наружу и перевел дух: надо взять себя в руки и вспомнить, зачем приехал на эту остановку. Вспомнил? Вот и хорошо! Первая примета адреса — торговый комплекс — была на виду и, миновав её, он быстро нашёл нужный дом: цифра семнадцать была ярко выведена на сером торце. И дверца нашлась без расспросов, только была она заперта. Он почему-то не ожидал такого поворота и постучал по железной обшивке и прислушался: изнутри никто не отозвался. Пришлось постучать ещё раз, сильнее.
— Что вы всё стучите? Если закрыто, то никого нет! Стучат и стучат, что за люди? — крикнул кто-то за спиной. Он обернулся: на три ступеньки ниже стояла молодая женщина с маленькой девочкой на руках.
— А вы не скажете, почему приёмная не работает?
— Приёмная? Мужчина сегодня какой-то с утра тут был, забежал на пять минут, а потом сел в машину и уехал.
Расстроенный неудачей, он обошёл дом один раз, другой, третий, но сколько можно ходить кругами? И торчать у дома нельзя. А тут ещё рядом беспрестанно хлопала дверь подъезда, то впуская, то выпуская жильцов, и подъезжали машины, и бегали дети. Он нашёл какую-то лавочку, только спокойно сидеть не мог, вернулся, дверь была по-прежнему заперта. Как же так? Ни часов приёма, никаких объявлений, даже самой простой бумажки… Нет, Пустошина сегодня не будет, понял он. И отступил. Но пошёл не к остановке, а вглубь квартала.
Вот-вот закончится рабочий день у конторских. Ещё немного, и такие учреждения, где нет жёсткой пропускной системы, и относительно много посетителей — строительные управления, поликлиники, жэки — закроются, и он не сможет попасть туда. Хорошо, лишняя вода выходит потом, но он так пропах, никакой дезодорант не помогает. И щетина отросла, а ведь брился всего несколько часов назад. Но щетина — ерунда, помыться бы!
Подходящую контору он увидел издалека, на вывеске двухэтажного здания значилось: Горзеленстрой. То, что надо! На входе имелась конторка с вахтёром, но женщина за стеклом читала газетку и не обратила на чужака никакого внимания. На первом этаже было полутемно и пусто, и свернул для начала направо и прошёл узкий, с ободранными стенами коридор до конца, санузла в этой половине не было. В левой части дверь с табличкой «Туалет» была закрыта, но сквозь фанеру слышался шум воды и какое-то шарканье. Скоро она распахнулась, и оттуда вышла молодая женщина и, не заметив постороннего, пошла по коридору, шаркая каблуками по цементному полу.
Проскользнув вовнутрь тесного, пропахшего мочой закутка, он накинул крючок на хлипкую и грязную дверь. И, сбросив жилетку и рубашку, стал мыться, прислушиваясь к звукам в коридоре. Когда громко постучали, он уже застёгивал пуговицы, но пришлось застыть и не шевелиться. Дверь подёргали, и хриплый, то ли мужской, то ли женский голос сказал: «Во, блин, как всегда — не работает!», и потом ещё долго слышались удаляющиеся шаги…
Он уже был готов выйти, когда снаружи послышались голоса, много голосов, сколько де их там за дверью: двое, трое, пятеро? Говорили громко, стучали требовательно, по-хозяйски, ещё немного, и её сорвут с петель. Что делать: окно в туалете, замазанное белой краской, не открывалось с прошлого века. Разбить стекло? Нет, он не может себе этого позволить, а то поймают, доставят в милицию, а там в протоколе запишут: «Задержанный из хулиганских побуждений нанёс ущерб…»
Придётся выходить к людям! И распахнул дверь, и увидел только лица бледными пятнами, но его «извините!» лишь на секунду парализовало раскрытые в гневе рты. И тут же в спину свистнули, и какой-то женский голос крикнул: «Ну, ты смотри, никакой совести у людей! Как к себе домой ссать ходят!» — «Да он мылся тут, а воды, а воды налил…» — провёл ревизию другой.