— Да делов-то — только пририсовать! Пять минут — и готово, — услышал он позади юношеский голос и сдвинулся, и повернул голову: оказалось подростки. Потому-то и разговор вольный.
— …Так они с крыши по верёвке… Главное, слышь, только сейчас заметили!.. Да ерунда всё это! Висят себе чмошники и пусть висят, глаза мозолят… А мы на днях такую клёвую стенографию замутили: ширина — десять, высота — три, представляете три метра! Валёк, слышь, как разошёлся… А вот и ментура!.. Ду хает, ду хает!.. Ты всё сфотал?.. Отходим! У меня нычок не палёный есть…
И парни спокойно, вразвалочку двинулись по дорожке и, и вдруг резко свернув вбок, скрылись из виду. И беглецу пришлось отойти, когда показалась несущаяся прямо по тротуару чёрная бээмвэшка. Зашевелилась и другие, и стали растекаться в разные стороны. Лишь горстка задержалась и отступила к деревьям, и там застыла, выжидая, и он застыл вместе с ними: что дальше?
А дальше будут наводить порядок, сдёрнут полотнище, свернут осквернённое изображение сиятельных лиц в рулон, заведут дело по факту вандализма. Но если его задержат здесь на месте преступления, то зачем искать злоумышленника — вот он! Пусть попробуют! А он постоит и посмотрит, как это будет…
И тут на площадку у торца дома подъехала и аварийка, и автобус с тёмными окнами и ещё какие-то начальствующие машины. Посыпавшиеся из автобуса люди сходу выставили оцепление, и вот тут публика зароптала.
— Куда вы меня гоните-то? — закричала женщина с коляской. — Пустите! Я живу в этом доме. Мне ребёнка кормить надо. — Подошла и постарше с тяжёлыми сумками: — Нет, почему это я должна обходить? Вон мой подъезд — рядом…
— Ну, долбоёвы! Подъехали бы по-тихому с вышкой, сняли бы, никто бы и внимания не обратил! А это, смотри-ка, нагнали сколько, будто бомбу нашли, — мотал головой щуплый человек в комбинезоне с ящиком инструментов. — А теперь что, теперь весь город будет знать, — кивнул он головой на длинную цепь из трамвайных вагонов, что медленно проплывали мимо дома, что, движение восстановили? И в трамвайных окнах отдельными пятнами лица, лица, лица…
«Ну, эти люди вольные, и пока по окнам не стреляют, они могут смотреть. А тебе нельзя!» — опомнился беглец. Кто собирался сдаться на своих условиях? Этим намерениям бравада противопоказанна. Да какая там бравада, куда всё и подевалось! И вот осторожность насторожилась, и страх замутил песочком, и теперь там, внутри, что-то начинает подрагивать. Нет, никакого трамвая! Он пойдёт вдоль линии и доберётся пешком до остановки Индустриальная.
И минут через сорок он и в самом деле был на месте, у большого серого дома, только дверь по-прежнему была закрыта. И что теперь? Что, что? Во всяком случае, торчать у подъезда нельзя. Но и бегать бездомной собакой по округе не хочется. Оставить записку? Ага, ещё и подписаться! Хорошо Пустошин А. И. не знает, кто так настойчиво его добивается. А если б знал? Наверняка убежал бы в дальневосточную тайгу, говорят, леса здесь непроходимые. Но ему нужно совсем немного — пусть только порекомендует адвоката и журналиста — и все! Ну, если только и сам Пустошин как свидетель. Лишний человек не помешает. Лишний? Где у беглого лишние? Но если хабаровский защитник прав угнетенных откажет… Вот бы узнать это поскорее и не строить иллюзий. Узнаешь, узнаешь! А пока надо найти укромное место и попробовать составить текст заявления, такую небольшую съедобную рыбу?
Тихое местечко нашлось у решётчатого забора, за ним подростки в синих майках гоняли мяч. Там была изрезанная вдоль и поперёк лавочка, её надёжно прикрывали кусты, и детские крики совсем не мешали, совсем наоборот — придавали ощущение жизни. Если только не прислушиваться, а то ребятки изъясняются отнюдь не художественным матом. Он вытащил блокнот, щёлкнул ручкой, занёс над бумагой и остановился. С чего начать? «Настоящим заявляю…»? Заявить — это значит объяснить. Но кто бы ему самому растолковал, что там было у станции Оловянная?
— Слышь, мужик, курева не найдётся? — присел на лавку человек в белой кепочке. Белым и чистым на нём было и всё остальное: и рубашка, и брюки, и сандалии. Дышал незнакомец с трудом, куда ему курить, но если так хочется… И, вытащив нераспечатанную пачку сигарет, он протянул её страждущему.
— Да ты вытяни сигаретку-то, вытяни, а то мне самому никак, руки уже мелкую работу не делают. — И, не успев прикурить, человек долго откашливался, но, затянувшись, задышал ровно и уже весело известил: