— Ой, что вы такое говорите? Не знаете, а говорите, — обиделась продавщица. — Весь товар качественный! Как в своём «Коммунисте» всякую гадость покупали, так тогда молчали! — Пустошин, хохотнув, стал громко пояснять:
— Это у нас в центре, на Муравьёва-Амурского, в советское время магазин был продовольственный. А напротив магазина как раз высшая партийная школа была, там сейчас академия управления… Так этот магазин был таким вонючим, что и прозвали его коммунистом…
— Алексей Иванович, давайте поверим девушке на слово, — принял он пакет от продавщицы. На что-то надо же употребить Толины деньги, а то при аресте изымут и когда ещё разрешат пользоваться. А Пустошин для порядка поворчал ещё немного:
— Зря вы это сделали, зачем-то потратились… Вы думаете, у меня дома еды нет, что ли? Я как раз домой заезжал, жена рыбки жареной завернула, котлет…
Но тема сама собой оборвалась, когда Алексей Иванович свернул в какой-то двор с невысокими домами: ну, вот и пришли!
Пристанище Пустошина было недалеко от бульвара, именуемого Уссурийским, в одном тех старых домов, что, казалось, должны помнить самого Хабарова. Это теперь, окружённый высотками, он доживал последние дни, а когда-то был рассчитан не на один век: первый этаж кирпичный, второй — бревенчатый, большие окна, один подъезд, разглядывал/оценивал убежище беглец. Вот только сомнительно, что оно безопасно.
Это у парней до поры до времени может быть непалёный нычок, у правозащитника надёжного пристанища нет по определению. И он сам, и его окружение давно просвечено. Рядом бульвар, скамейки, можно было и там поговорить. Но почему так беспечен Алексей Иванович, он ведь совсем не похож на вертолётчика.
А Пустошин, быстро справившись с замком, открыл дверь в квартиру, тут же сбросил сандалии, и пока гость возился со своей обувкой, всё торопил: «Давайте, давайте, не стесняйтесь, проходите в комнату!» Собственно, квартира и состояла из одной большой комнаты, и выглядела она по-холостяцки. Её не ремонтировали лет тридцать, мебель, казалось, была из позапрошлого века: и кровать за ширмой, и какие-то шкафчики, и старый письменный стол под зелёным сукном, и диван с высокой спинкой, накрытый ковром, и ещё один столик — маленький, круглый, и этажерка с безделушками, и люстра, обёрнутая марлей. И книги, книги, книги на столе, на подоконнике, на полу, на телевизоре, видно, его здесь не включают. И правильно делают. Всё это придавало квартире неповторимый уют старого нагретого жилья, а тут ещё солнце, клонившееся к закату, проложило на полу длинную золотую полосу…
И захотелось немедленно улечься на диванчик в дальнем затенённом углу, там, где на стене висела картина, изображавшая букет сирени, и так живописно, что казалось: фиолетовые цветы вот-вот вывалятся из рамы. Неужели он так психологически слаб, что снова не может отказаться от человеческого жилья. Всё так, но греет и мысль: он не один — есть свидетель.
Алексей Иванович побежал на кухню: поставлю чайник! Но тут же вернулся и стал собирать разбросанные вещи. Рубашки, брюки, полотенце он комом бросил в низ шкафа и приставил к не закрывавшейся дверце стул и, смущаясь, стал объяснять: вот, мол, гостей не ожидал, в квартире не прибрано, извините. А квартирка эта досталась ему по наследству от одинокой, в своё время репрессированной тётушки, точнее, репрессирован был её муж, журналист, а сама тётка год назад умерла. Теперь вот он сбегает иногда от семьи сюда, работает, но убираться некогда, а жена, знаете ли, тоже занята, помогает дочери с внуками. Представляете, дочь третьего ребёнка родила!
— Это замечательно! — счел нужным заметить гость.
— Да, замечательно-то оно замечательно, но хлопотно, знаете ли! Вот не поднимается рука выбросить тётушкины вещи, — показал Алексей Иванович на сумки в коридорчике. — Возил недавно в психиатрическую больницу, в таких учреждениях, знаете ли, бывает людей не во что одеть, но там выбрали одежду из хлопка. У них лекарства такие, что пациенты чешутся, когда одежда из синтетики. И в церкви отказались принять, сказали: берём только новые вещи… Такие вот дела! Вы уж извините за бедлам…
И пришлось уверять хозяина: что вы, что вы, квартира в полном порядке! Но тут Алексей Иванович заметил, что гость так и топчется на месте, не зная, куда себя деть, и пригласил сесть: нет, нет, вот сюда, здесь удобнее, показал он на тот самый диванчик, куда беглецу так захотелось. И он, старенький и бархатный, тут же отозвался писком пружин.
— Вот подушку возьмите. Нормально? — суетился Пустошин. — Ну, и как вам Хабаровск?
«Господи, о чём это он? К чему эти светские любезности?»