Вот и сейчас он казался себе тем мальчиком, что хочет сказаться больным и не идти в школу: там контрольная, а он совершенно к ней не готов. Только он давно не мальчик. Но и ему, взрослому дяде, никуда не хочется ехать, вот и ищет способы оттянуть время и зачем-то придумал консульство. Но так не хочется больше ни стальных наручников, ни изматывающих допросов, ни вонючих камер в спецпродолах, ни свойских парней-соглядатаев! Не хочется больше забавлять прокуроров, судей, конвоиров и досужую публику. Не хочет! Но это Толя поднял бы его пинками, а Алексей Иванович только вздыхает.
— Да уж! — повторил Пустошин и замолк, и он почувствовал, и Алексей Иванович только с виду такой бодрый, но и его что-то тревожит. А то не знаешь, что! Не нужно человеку светиться рядом с ним, одиозным и по всем статьям неправильным.
Сколько бы они так сидели за столом — неизвестно, но тут за забором засигналила машина, и на веранду молодым свежим ветром ворвался Юра.
— А кто это говорил: приезжай пораньше, приезжай пораньше! Папа, вы ехать-то собираетесь? Что это вы такие хмурые? Не все мировые проблемы успели решить, а? Даю пять минут на сборы!
— Да вот, Юра, наш гость порезался, — нашёл оправдание Алексей Иванович. Будто мелкий порез и есть причина их несобранности. — У тебя в аптечке нет пластыря?
— Обижаете! Как нет, всё есть! — И Юра легко сбежал с крыльца к машине за воротами и, вернувшись с каким-то дамским несессером, жестом фокусника достал оттуда полоску пластыря: вот! Когда улеглась суета, Юра, откинувшись на спинку стула, весело изложил свой план:
— Сейчас, папа, везу вас в город, а сам вынужден отлучиться по делам…
Присутствие Юры его здорово напрягало, парень был вне плана и даже не догадывается, насколько. Надо же, такой взрослый и большой называет отца папой.
— Что вы молчите, мужики? Пап, ты понял, машина в вашем распоряжении! Алкина машина… Мы подумали и решили: что она стоять будет? Ты присмотрись, если понравится, на ней и вернешься домой.
— Лучше было бы мою не бросать, — недовольно пробурчал Алексей Иванович. — Пиши теперь доверенность!
— Да пожалуйста! Я и денег дам, а то мало ли что… Милиция найдёт к чему придраться! — предупредил Юра, удаляясь в комнаты. Вернулся с бумагой, и Алексей Иванович, аккуратно сложив, засунул её в карман своей синей курточки. А Юра поторапливал:
— Ну что, готовы? Тогда по коням! И — вперёд! — и увидев, как гость закинул на плечо за сумку, тут же поинтересовался:
— А вы что же, на дачу не вернетесь?
— Нет, нет! — заверил тот. — Спасибо. У вас чудесный дом.
— Мы сегодня все дела свои решим, — пообещал сыну и Алексей Иванович. И пока Пустошины закрывали ставни, потом одну за другой двери в доме, беглец бесцельно ходил по дорожке. Никаких особенных мыслей не было, только зачем-то хотелось запомнить и эти сосны, и красные и зелёные крыши, и запах травы, и эти белые и фиолетовые цветы. Как они зовутся? Кажется, астры… Астры, арест, расстрел… Ну, что ж! Раз надо, значит, надо!
Только смирения хватило ненадолго. Забравшись в маленькую, похожую на золотистого жука машину, он не отрывал взгляд от окна. Но вовсе не потому, что его интересовала дорога на Владивосток, впрочем, оказавшаяся близкой. Он не замечал ни окраинных пейзажей, ни улиц, домов, машин, людей на тротуарах. Шуршанье шин, лязг трамваев, нависший красной махиной автобус, остановившийся рядом на светофоре, всё мимо сознания. Внутри тонко зудело: надо достойно доиграть спектакль «Побег миллиардера». Но сколько ни перебирал варианты своего поведения в предполагаемых обстоятельствах, по всему выходило: не он, другие будут руководить этими обстоятельствами.
Если даже он каким-то образом окажется на штатовской территории, то это ничего не будет значить. Ровным счётом ничего! Его сначала выслушает один, потом откуда-то с этажей спустится другой, потом третий, и так, окружив то ли для того, чтобы оттеснить к выходу, то ли закрыть от лишних глаз и ушей, будут дотошно выяснять цель визита. И физиономии дипломатов будут бесстрастны даже тогда, когда он сунет им свой настоящий паспорт. Даром что ли их учат в самом прямом смысле слова держать лицо? И вся процедура: опознание, консультации с Вашингтоном, принятие решения — будет долгой, муторной и болезненной. Для него болезненной! Сможет ли он справиться и с лицом, и с руками, и со спиной, там, в консульстве? И потом, в прокуратуре?