Выбрать главу

Лишней была и проводница, но кто будет готовить охране чай, кто выдаст посуду, кто приберётся? Опять же, вопрос обеспечения сохранности железнодорожного имущества. Начальник поезда так прямо и попросил: вы уж аккуратнее, не вытирайте ботинки полотенцами. Чёрт с ней, проводницей, она и не допетрит, что за птицу везут в вагоне. Да и что особенного в таких перевозках? Заключённых ведь нередко этапируют пассажирскими поездами, где разнообразные людишки шастают мимо купе, а там и зэк, и охрана сидят друг на друге, изнывают. А тут смотри, как хорошо: постороннего народа нет, но и проводница пусть сидит там, у себя в отсеке, и без надобности по вагону не бегает, о том и предупредили девушку Веру. Но теперь можно и рассредоточиться, ехать-то долго, целых пятнадцать часов, надо и отдохнуть. Старшие офицеры выбрали купе подальше, а то нехорошо, когда за стенкой этот сидит, всё слышит, всё видит, ещё где-нибудь опишет…

Когда поезд выехал за пределы Приаргунска, из купе вышел занимающий всё тесное пространство Балмасов и стал, скрипя новыми берцами, прохаживаться по проходу. А молодой конвоир задвинул дверь и, подавшись вперед, тихо, будто выдавая военную тайну, стал объяснять заключённому: мол, конвойные будут меняться каждые два часа, и первые часы именно он, старший лейтенант Братчиков, будет охранять его. Арестанту показался забавным сам термин охранять, здесь было уместней другое обозначение — стеречь. Но стеречь от чего? Не дать выпрыгнуть в наглухо задраенное окно? Или совершить харакири шариковой ручкой?

У старлея Братчикова были прозрачные глаза, большой красивый рот, тонкий с горбинкой нос, всё портил только спецназовский ёжик, а то бы запросто сошёл за оксфордского студента. И подумалось: что ж тебя такого занесло в вертухаи? И, видно, трудишься не покладая рук, вот и костяшки на руках сбиты. Со стороны могло показаться, что арестант посматривает на охранника, как отец на сына-шалопая, и сокрушается: эх, катится парень по наклонной, а сделать уже ничего нельзя. Но того нисколько не заботила судьба чужого человека, просто парень невольно напоминал о старшем сыне, которого он ни предостеречь, ни уберечь от жизни не может вот уже много лет. Вот только не мог отделаться от мысли, что где-то видел этого конвоира раньше, в той, прошлой жизни…

Старлей Братчиков сначала предложил воды, потом пошёл дальше и стал задавать какие-то вопросы. Арестант, не вслушиваясь, рассеянно и коротко отвечал, давая понять, что к беседе не расположен. Он не понимал и не хотел понимать причины вертухайского внимания, ведь не из сочувствия же старается сей стражник. Но он бы здорово удивился, узнай немного больше о своем конвоире. А тот, казавшийся таким юным и неопытным, был весьма бывалым малым. Почти пятнадцать лет назад Слава Братчиков проходил срочную службу в Чечне, и там его, новобранца из глухого пензенского села, бросили в самое пекло. По юношескому безрассудству парню так понравилось стрелять, что эту радость ничто не могло перебить: ни вши, ни голод, ни брошенные прямо в грязь доски, на которых приходилось спать. У него была своя радость — калаш, и она всегда была с ним, и он только и делал, что нянькал свой автомат. И первое время, получив в руки оружие, всё клацал складным пластмассовым прикладом и, если не стрелял, то смазывал какие-то детали, а потом бесконечно полировал тряпочкой. А тряпочек у него было много, разрезал на квадраты длинный шарф, что прихватил как-то при зачистке одного богатого дома.

Там-то, на Кавказе, парень пережил некое потрясение, и то была не кровь, а особая военная грязь. Война столкнула не с кем-нибудь, а с самим Басаевым. Кортеж высокопоставленных чеченцев ехал тогда в Хасавюрт на подписание перемирия, и его останавливали для проверки на каждом блок-посту. На одном из них Братчикову и довелось проверять документы у супостата. Басаев с готовностью вручил свои бумаги, и бесстрастно ждал, когда документы изучат ещё человек пять.

Но ефрейтор Братчиков рассматривал не столько документы, сколько бледное лицо с чёрной ухоженной бородой, и зачем-то руки, будто хотел обнаружить шестой палец. И всё не мог понять, как относиться к этому человеку. Он ведь был простой парень, и резоны высокой политики с вывертами на сто восемьдесят градусов были ему совершенно не понятны. Это потом он жалел, что не выпустил по той машине и по бородачу автоматную очередь, а тогда удивило, что чеченец говорил по-русски совсем, как он, Слава, и на прощанье, приняв документы, сказал «спасибо».