Завтра или сегодня он должен был встретиться в колонии с адвокатом. Интересно, под каким предлогом откажут в этой встрече? Или все уже знают, что он в бегах? Знает адвокат, знают родители, знает Айна? Почему тогда больше не было вертолётов? Нет, кто же так ищет? Он — нате вам! — и костёр разжёг, а коммандос не торопятся. Нашёл, о чём беспокоиться! И заметят, и вычислят, и пустятся по следу. И, может, вопрос о захвате идет не на часы, на минуты. Ну, если так, то никуда он не пойдёт, будет дожидаться у костра.
И, дотянувшись рукой, передвинул остатки берёзового ствола на угли. Костёр долго не откликался на горючее, раздумывал, сердито потрескивал, а потом — ничего, занялся, задымил. Как тепло, светло и комары не кусают, если бы ещё голова не болела. Подтянув колени, он готов был снова погрузиться в дрёму. Собственно, он так и не вышел из томительного сна, ещё более неуместного, чем оловяннинский. Нет, самом деле, что за сюжеты: самолёт, кошка, жемчуга! Жаль, всё оборвалось на самом интересном, и теперь уже не отмотаешь плёнку и не досмотришь. Но, оказывается, после приятных снов возвращаться в реальность ещё тягостней, ещё мучительней сознавать своё положение…
Он действительно устраивал обеды в «Дочестере». Кто-то потом назовёт эти приёмы его лондонским триумфом. Бог его знает, был ли триумф, но люди, явившиеся во сне, на них действительно были… Он даже помнит имя актера — Колин Ферт, он и сыграл того самого Дарси в какой-то классической мелодраме, чем и привёл в восторг европейских дам. Были там и достойнейшие джентльмены: и сэр Гэнри, сэр Джекоб, и… Правда, чего не было, так одновременного присутствия Бжезинского и Киссинджера — на том Олимпе своё соперничество. Не было, кажется, и Гейтса. Эта встреча случилась совсем в другом месте, и была неформальной, с детьми… Гейтс старше всего на восемь лет, но у него было то, чего не было у миллионов людей — право учить других. Этот парень знал, как надо…
Была на одном из приёмов и красавица в жемчугах, но никакого желания сдернуть с неё эти бусы точно не возникало, давно ведь не школьник. Девушку представили, оказалась владелица чего-то там рекламного, и они перебросились парой слов. У неё были красивые глаза — крыжовенные, совсем как у Лёдьки. Помнится, тот в молодые годы слегка задавался своей внешностью: контрастом чёрных волос и зелёных глаз. Да и сам Лёдя тогда был рядом, ещё рядом. А девушка всё попадалась ему на глаза и так выразительно посматривала, что и он, посмеиваясь, пару раз ответил взглядом. Правда, дело дальше этого не пошло, но надо признаться, чем-то эта особа его задела, и звали её… Нет, не помнит!
Он увидел девушку ещё раз, когда в один из дней его пригласили на послеобеденный чай в «Conrad London», что на берегу речной гавани. Это только фигура речи — послеобеденный чай, пили они тогда не эрл грэй — мускатное шампанское. Играла арфа… или фортепьяно? Они компанией сидели на открытой террасе, и был на столе бело-синий фарфор, и жёлтые бисквитные крошки — он то и дело ронял их, и тянуло прохладой от реки, и ветерок вздувал края скатерти. В один из моментов он обратил внимание: там, за огромным стеклом в зале ресторана, кто-то машет рукой. Ему? И всмотревшись, увидел ту, с жемчугами. На этот раз она была в скромном деловом костюме, рядом, спиной к окнам сидели мужчина и какая-то американка. Почему американка? Так громко, что было слышно и здесь, на террасе, могла смеяться только американка.
Вот тогда у него и промелькнуло в голове: а не пытались ли эти почтенные старички, эти аристократы духа устроить ему honey trap — пошлую медовую ловушку. Но тут же отверг это допущение, не стал строить версий, не до того было. Да и зачем тратить на это время, ведь так примитивно мог действовать кто угодно. Многие открыто желали ему неприятностей, он даже знал, в каких именно выражениях высказывались такие намерения. Банально, но из банки с пауками выбраться не получилось. Не успел.
Его плотно обкладывали со всех сторон, не брезговали и такой мелочью, как телефонные разговоры. Наверное, в шелухе пустопорожней болтовни надеялись отыскать жемчужные зерна. Но и он сам в последнее время перед арестом пошёл вразнос и, даже зная, что пишут каждое слово, позволял себе колкое словцо в отношении первого лица. И не сомневался, что правителю становилось известно всё, вплоть до запятой, в этих рискованных разговорчиках. Ему было тогда всё равно. Впрочем, как и сейчас…
А тогда его выносило на иной, миссионерский уровень, и всё больше и больше интересовали просветительские проекты. И как смешны были попытки обвинить его в желании узурпировать власть! Он к тому времени хотел влиять на мир по-другому, совершенно по-другому. Тогда казалось: всё человечество ему родня, и он один из того творческого меньшинства, что двигает прогресс. И в мире должны знать: идеи идут не только с Запада, но и с Востока. И не властвовать он хотел, а просвещать.