— Ага! Скажи ещё, банда Семёнова у вас эту берданку забыла!
— И не заряжено оно вовсе, — растеряно лепетала Дора.
— Уже хорошо! Так кой вы его держите в доме? Бабка твоя бандерша, чё ли? Придётся конфисковать, зачем вам ружьё?
— Как зачем? В Вяземском дома грабили, в Талицком женщину кто-то зарезал, на станции вот мужчин нашли, ты же сам рассказывал!
— И не на станции, и ничего я не рассказывал. Давай хоть поцелуемся… Ты чё всё бегаешь? Чё бегаешь… А вот и поймалась! О, мяконькая какая… У тебя там не силикон, нет? Или ваты в лифчик напихала? А давай посмотрим…
Скрипнула дверь, и кто-то вошёл в дом, но милиционер, не обращая внимания, продолжал что-то самодовольно урчать. А беглец напрягся: кто это ещё? Вдруг, не дождавшись, ввалятся коллеги милиционера? И обрадовался, услышав голос Анны Яковлевны.
— А я думаю, чтой это за шуркаток такой по селу, и машина около ворот стоит… Чевой это тут деесса?
— Вы это… прям следопыт какой… зашли… кхм… и не услышал… Здрасте, баб Нюра! А какой шум, вы про что это?
— Куды тебе слыхать-то? Дорка, там хлебовозка проехала, сбегай до магазину, хлебца свежего купи. Можа, кавалер и довезёт.
— Ага, довезёт! Он, баушка, ружьё наше забрать хочет.
— Это как же? Ты, паря, поди, сдикнулся! Ишь, нет в доме мужика, и заступисса некому… Ты ведь, паря, в женихах у Дорки ходил, а теперь ружьишко забирашь? Ну, ты и клокотной! Ну, клокотной!
— Зря яритесь! Вы, понятное дело, человек малограмотный, но внучка-то должна знать: нельзя держать в доме оружие, которое не за-ре-ги-стри-ро-ва-но. Понятно вам? И не забираю, а произвожу конфискацию. Разрешение на него у вас есть? Нету! Так какой разговор? Не положено держать, если не зарегистрировано, понятно объясняю? Скоко объявлений было, чтоб сдавали оружие, а вы… Протокол я составлю, но после, а счас спешу. Баб Нюр, выйдем-ка на пару слов.
Беглец услышал, как хлопнула дверь: ушел? Ушел, чёрт возьми! И, глубоко вздохнув, натянул одеяло: он спит, спит, спит. А Дора тут же кинулась в спаленку и убедилась: чужого человека действительно не было видно за стопкой глаженного белья. Хорошо, тулупчик с себя не сбросил, и лежит пряменько, а не боком. Ты гляди, спит до сих пор! И не жарко ему! Ну и ладно! А то объясняй этому козлу Науменкову, что за человек в доме, да ещё в постели…
Дора к тому времени нашла сумку квартиранта и осмотрела. Может, какой документ есть, ну, что там у мужчин бывает: паспорт, военный билет или пропуск какой. Но ничего такого в этих вещах не было. А тут как раз принесло этого Митьку Науменкова. А ну, как стал бы допытывать, мол, кто такой, да почему у вас в доме находится? Нет, ты скажи, какой настырный — дай ему! Такой отвратный стал, а туда же! Обойдёшься! Не таким отказывала, а тебе, слюнявому, и подавно, бормотала про себя Дора, бегая по дому. Она поправляла то сдёрнутое с диванчика покрывало, то салфетку на телевизоре, то тряпку у порога — мыла полы, оставила, а этот бугай сбил, а наследил-то, наследил…
А беглец ждал точного сигнала, когда со всей определённостью станет ясно: всё! И эта опасность миновала! Сколько ему ещё придётся притворяться спящим? Хозяйки не должны догадаться, что визит милиционера его напугал и обеспокоил. Но милиционер — это так, лёгкая разведка, скоро в село могут пожаловать люди куда серьёзней. Уходить надо немедленно, прямо сейчас. Если его задержат, то пусть это будет не здесь, не в этом доме…
Но вот снова стукнула дверь, и снова стали слышны голоса: озабоченный Доры и недовольный Анны Яковлевны.
— Он что, бражки у тебя просил?.. Про тебя пытал, мол, правда, мол, Дорка опять замуж собралася?.. Ой, неймётся ему… А чего, небось, приставал?.. Нужен он мне, пузатый — фу! Я, баушка, боялась, он в спальню зайдёт… Так он чего же, Николая и не видал? И как жа он так? Ружьишко за занавеской надыбал, а человека проворонил. А сам-то квартирант наш как?
— Коль, всё спишь? А тут из милиции приходили, — позвала повеселевшим голосом квартиранта Анна Яковлевна. И остановила, когда тот, прикрывшись одеялом, попытался сесть на край кровати: лежи, лежи!
— Ты что же, совсем ничего не слышал, как рыскал тут один? — удивилась Дора. В жёлтом платье она была похожа на яркую бабочку. Беглец понимал, что именно беспокоило женщину, и постарался — пусть это и неприлично, как можно натуральнее зевнуть.
— Нет, не слышал. А кто рыскал? — растирая лицо, живо так поинтересовался он. Теперь только и остается, что притворяться. Притворяться безобидным, неопасным, мирным. Нет, нет, он и раньше был не чужд доли лицемерия в общении с людьми, иначе это было бы голой прямолинейностью, но чтобы вот так тотально…