А тут, легка на помине, на пороге спальни появилась та самая Дора. В одной руке она держала сиреневые бумажки, в другой блестели очки: вот, всё цело!
— Спасибо! Большое спасибо! — обрадовался он.
— Я и сумку нашла, только она мокрая, дождь ведь какой был! Не надо было её в огороде бросать!
— Во, во, её ж собаки могли порвать и барахлишко расташшить, — попеняла Анна Яковлевна.
— Я её в баню занесла, сюда не стала — грязная она. Смотрю, волочат что-то за кирпичами, подошла, а это сумка. Ну, думаю, Николая вещи, я её в баню и занесла, — зачем-то снова рассказывала Дора. И ждала какого-то ответа.
— Спасибо, спасибо, — всё повторял квартирант, пряча глаза. А что он мог сказать? Что его обнаружили в бане случайно? А то бы он успел уйти. Успел бы? Хорошо, Анна Яковлевна переменила тему, всплеснув руками, она накинулась на Дору:
— Дак што стоишь-то, Дорка! Беги за хлебом, а то, как прошлый раз — не достанесса.
— Да иду, иду! — пропела Дора и собралась уже выпорхнуть из спальни, но тут у квартиранта прорезался громкий голос.
— Дора, вы бы не могли и мне купить продукты? Если можно…
— Почему нельзя — можно! — обернулась Дора. — А что купить-то?
— Что-нибудь на ваше усмотрение. Ну, что-нибудь молочного… И ещё шоколад… Воду минеральную… Если не трудно, — протянул он деньги.
— Ой, да ради бога, мне не жалко, не трудно, то есть… А воды сколько? — стала уточнять Дора.
— Две-три бутылки, не тяжело?
— Да почему тяжело! — фыркнула женщина.
— Купит, она купит, — заверила Анна Яковлевна. — Сумку саму большу возьми! И не стой, а то расхватают хлеб-то, Кириковы его рюкзаками берут.
Через минуту Дорин голос уже слышался за окном, она что-то выговаривала собаке. И беглец в очередной раз удивился тому, как далеко здесь разносятся звуки. Вот и в очках резко проступили детали: сбитый половик, треснувшее зеркальце шкафа, отстающие края обоев… И пожилая хозяйка в странной одежде: в длинной юбке и шароварах, под вязаной кофтой у неё виднелась майка с игривой надписью, на голове платок, повязанный тюрбаном.
Анна Яковлевна собралась было покинуть комнату, и квартирант обрадовался: вот и ладно, вот и хорошо, а он потихоньку выберется наружу… Но, потоптавшись, старушка принялась перекладывать из стопки в стопку вещи и, как заведенная, всё перекладывала и перекладывала. И он с нарастающим раздражением не мог дождаться, когда она, наконец, выйдет, и тогда он встанет, доберётся до бани и там переоденется, пока нет Доры, пока не нагрянул ещё кто-нибудь, посторонний и опасный. Правда, он сам опасней некуда, вот только брать его можно голыми руками…
— Ну, как? Получшало маненько, нет ли? — услышал он над собой голос Анны Яковлевны и кивнул головой: спасибо, лучше. — Ну, и тогда чего ж… Пойду и я прилягу, чевой-то нашлёндралась с утра…
Когда стихло и шарканье ног, и старушечье бормотанье, он медленно, очень медленно поднялся с постели и постоял с минуту, проверяя, как оно. Голова на этот раз вела себя прилично, и в глазах потемнело только на секунду. И, определившись, осторожно, по стенке, по стенке, сквозь занавесочки перебрался в кухоньку и, передохнув, сделал несколько коротких шагов до двери. Но сразу отвлёкся на часы, там из маленького окошка выскочила птичка и стала куковать-отсчитывать. На часах было 11.00. А число? Число часы не показывали, пришлось самому напрячь мозги, и получилось 19 августа. Девятнадцатое! Но это не вызвало никаких эмоций и даже воспоминаний, что этот день когда-то значил и для него, и для других…
И то, что тяжёлая дверь прикрыта неплотно — порадовало, он сможет выйти без посторонней помощи. И в коридоре, опершись руками в бревенчатую стену, с трудом — ноги, что ли распухли? — втиснулся в кроссовки и переместился к входной двери. А на крыльце пришлось зажмуриться — так ярок был белый день.
И когда открыл глаза, осторожно осмотрелся: на улице было тихо, ни машин — да какие здесь машины! — ни людей, но обнаружилась собака, виляя хвостом, она вышла ему навстречу и миролюбиво потёрлась о колени. «Замечательная собака!», — собрался он погладить псину по голове, но та вдруг отвлеклась и кинулась к калитке. И скоро мимо заборчика прошли два подростка. Хорошо, он успел спрятаться за угол дома, зачем детям видеть беглого заключённого.
А на улице было так хорошо! Прошедший дождь приглушил жару, оживил краски, и теперь скалы отливали яркой охрой, влажно чернели крыши и земля, и голубоватые капли висели, переливаясь, на ветках. И, скользя по мокрым досточкам, уложенным на дорожке — под ними хлюпало и чавкало, он стал потихоньку продвигаться в конец участка. Ветер студил спину, разнеженную за эти две ночи, кружило голову, а тропинка всё не кончалась, а тут ещё догнали куры и забежали вперед, будто чего-то просили. Но у него и нет ничего, даже крошек и, повернувшись к птицам, он раскрыл руки: вот! И рыже-зелёный петух, что сопровождал это куриную банду, недоверчиво скосил глаз. Пришлось растопырить пальцы: смотри сам, если не веришь! И куриный вождь, тряхнув оранжевым гребнем, развернул свой отряд, и разрешил следовать дальше.