— А что за имя у вашей внучки — Дора? У вас в родне были евреи? — как-то совсем не к месту спросил он.
— Да бог с тобою, паря! Каки ерей? Скажешь такое, — замахала руками Анна Яковлевна. — Не было никаких таких ереев. Гураны мы! Можа китайцы и были, а этих сроду не было, — принялась уверять старушка.
«Само собой! Евреи страшнее китайцев», — усмехнулся беглец. По официальной версии, гураны — производное от европейцев и местных народностей, по неофициальной — управляли процессом смешения кровей как раз китайцы.
— …А Дорка как получилась? У Полины, дочки моей и ейной матери, подружка была в техникуме, Дорой звали. Дружили хорошо так, Полина её и сюды привозила. Чернявая дека была, баская. Хоть и ереечка, а хорошая, чё зря гуторить. Ну, а как замуж повыходили, так та назвала свою дочку Полей, а наша свою — Доркой. Нам с дедом имя не понравилось — как терка какая, так кто нас слухает? Никто не слухает… А ты сам как, женатый, нет ли?
— Да, женат, — признался квартирант.
— Бабенка-то как, хорошая попалась?
— Разумеется. Сам ведь выбирал.
— А всё ж гуляешь, поди, от нее?
— Да я рад бы погулять, только не получается, — со всей серьёзностью пожаловался квартирант.
— Ты гуляй, гуляй, — разрешила Анна Яковлевна. — А то на пензию не разгуляесси. Это зараз ты у конторе сидишь, работа лёгкая, мужик ты не выработанный, и деньги, поди, хорошие получашь. А с пензии каки гулянки! Так што гуляй, Коля, недолго уже осталося, чуб уже белый, а скоро и песок, сам знашь, с каковского места посыплесса…
Картина будущей жизни, нарисованная трезвомыслящей старушкой, была, что уж говорить, унылой, только действительность куда печальней. Но надо было сворачивать разговор в другую сторону, а то неизвестно, куда он ещё заведет.
— Скажите, Анна Яковлевна, как часто здесь ходят автобусы?
— А то как же, ходють… Кажный день — спозаранок и вечером… А у тебя там, на станции, знакомые, што ль?
— Нет, нет, никаких знакомых, — поспешил он с ответом. А про себя подумал: если только не Балмасов с Братчиковым дожидаются. — Там наше управление. Я, знаете ли, когда приехал, не успел зайти, а надо было показаться, — сочинялись он на ходу подробности. Только бы потом самому не запутаться! Потом? Оптимист!
— Ну, и правильно, а то тебя, поди, уже хватились там, думают, и куды это мужик подевалси? А объявиси, так обрадуюсса. — «О! ещё как обрадуются» — поёжился беглец. — А первый автобус когда отходит?
— Так он с утра один и есть. Дорка придет, скажет, она знает. Я завтра рано подыму, не опоздашь! В больницу тебе, Коля, надо… Как в контору свою придешь, так начальству и скажи: мол, так и так, хвораю, край лечисса надо…
Анна Яковлевна ещё что-то говорила, а он всё никак не мог найти предлог, чтобы встать из-за стола, отчего-то бросило в жар, от горячей еды, что ли? И хотелось немедленно лечь в кроватку, будто и не отсыпался всё это время. Только бы снова не расклеиться… Нет, нет, он просто немного полежит. А потом пойдёт в баню и там останется. Там тихо, там он никому не будет мешать, и его никто не будет расспрашивать. А женщинам он объяснит, мол, в доме душно, мол, не хочет больше стеснять… Чёрт, зачем он затеял эту стирку! Нашёл время! Это что, такой предлог остаться до утра? Ничего лучшего не мог придумать…
Его самобичевание было прервано самым неожиданным, нет, самым ожиданным образом. Во дворе забеспокоилась собака, потом стала кого-то яростно облаивать. Он насторожился, лихорадочно соображая: кто это ещё? Неужели снова милиционер? Или Дора вернулась не одна? Но, выглянув в окно, Анна Яковлевна успокоила.
— Сосед это, сосед… Ты это… побудь тут! А я выйду, погуторю.
Это «побудь тут» означало одно: не высовывайся! Хозяйки по каким-то своим соображениям не хотели, чтобы его лишний раз видели посторонние. Замечательное совпадение интересов! Он и не будет высовываться, он только переместится к окну, там форточка приоткрыта, посмотрит, что за сосед. А то в дом что-то мужчины зачастили. И только случайность, что два часа назад его не обнаружил милиционер…
И, встав сбоку от окна, сквозь густую тюлевую занавеску он пытался рассмотреть, что там на улице. Там было тихо и пусто, если не считать пожилого дядечки, его Анна Яковлевна вела к дому. Они сели рядом под окнами на лавочку, и теперь сверху виден был только платок хозяйки и порыжелая кепочка соседа. А что, если этот старик увидел его у бани и пришёл расспросить, кто, мол, такой? Нет, нет, никто не должен был видеть, участок не просматривается. Ну да, не просматривается! А сам как забрался?.. Но долго гадать не пришлось: старики общались так громко, будто сидели не рядом, а переговаривались через улицу. И оставалось только вслушаться.