— …Вот дождь так дождь, мы с Доркой так усе катки дождевой-то понабрали… А на кой тебе вода, ты ж на новое место перебираешься… Дак что делать-то? Я б и дальше жила, так в морозы ноги отнимаюсса. Што ж мне одной шипишку караулить? А не поживёсса в городе, так сюда вернуся… А что ж тогда распродаёшь-то всё? Смотрю, то одни, то другие со двора несут. Ты никак баранух своих продала?.. Какой продала! Сговорились только. А что несут-то? Так, соседушка, больше раздаю. Барахло на зиму не оставишь… Ехать-то когда надумала?.. Да вот пенсию получу, и поедем… А Полька-то твоя что, всё там, в Китае?.. Там, где ж ей быть… Я что, Яковлевна, пришёл-то. Может, всё ж продашь дом-то? За зиму его и подпалить могут, лихих людей, сама знаешь, скоко бродит. А ты сбавь цену-то, сбавь. Я деньги сразу и все до копеечки отдам, только уступи, хоть сколько-то. Всё ж дом старый… Старый-то старый, да нас с тобой переживёт. А на кой тебе дом нужон, никак не пойму… Сына хочу перетянуть сюда из Балея… А что ему тут делать? Всё ж в Балее кака-ника работа… Так-то оно так, да он с женой разбежался, квартирка плохонькая и делить-то нечего, а он уже себе и молодуху нашёл. А тут в Шундуе жилу золотую нашли, рудник расширять будут. А чего, 17 километров — это ж недалеко. Сел в машину — и там… У меня в Шундуях сваха живет, так она ничего не говорила про золото… А кто твоей свахе доложит? Никто языком трепать не будет. Знаешь, как золото перевозят — это такая тайна, такая охрана, будь здоров. Я в охране отслужил — знаю! Так ты подумай-то насчёт дома…
Пока он слушал вполне мирный житейский разговор, у него затекли ноги, и он уже собрался отойти, но тут старик вышел на другую тему.
— Ты смотри, милиции сколь наехало! То не дозвонишься, а то приехали, по дворам ходят, а чего — не понять… Ну, я и пожаловался: у меня картошек кустов сорок ктой-то выкопал! А Науменков этот: какая, мол, картошка, да матюгами на меня, мол, по сурьёзному делу приехал, и картошка твоя до одного места. Так и у меня сурьёзное дело — выкопают картошку, с чем тогда останемся? Я так ему напрямки и сказал: кого на огороде застану, буду бить, и крепко. А он: ну, и бей, токо, мол, не покалечь. Это, грит, беглые шалят, много, грит, беглых в этом месяце. Вот, мол, объезжаю территорию, кто чего видал, кто чего слыхал, может, какие вертолёты, может, машины чужие были… Покрутились часа два и поехали, всё спешат, и куды спешат… Так Науменков и у вас был, долго не выходил, никак и он торговался? Смотрю, понёс чего-то завернутое у машину…
— О, Дорка вертается! В магазин за хлебом ходила, а вы как, запаслись? — вышла из положения Анна Яковлевна. Кому охота рассказывать о конфискации оружия в собственном доме.
Тут и беглец увидел в окно, как за штакетником мелькает жёлтое платье, и опрометью бросился в комнатушку, по дороге задел стул, и тот с грохотом упал. И стремительное перемещение тотчас отозвалось сердцебиением, на лбу выступил пот. Говорила же мама: нехорошо подслушивать! Подслушивать нехорошо, а слушать надо. Выходит, в селе о нем не знают, вот и капитан Науменков в полуметре прошёл, не увидел. Только почему он расспрашивал о машинах и вертолётах? И почему о беглых во множественном числе? Ну, это просто объясняется. Сосед от себя приврал, хотел немножко напугать Анну Яковлевну и приобрести домик подешевле, а милиционер такую установку получил, что и сам не знает, кого надо искать… Но почему так плохо? Сейчас, сейчас всё пройдёт! Он полежит немного, отдохнёт и… Нет, ложиться нельзя, перед женщинами неудобно…
И, когда открылась дверь и в дом впорхнула Дора, квартирант сидел на кровати и гладил кошку. И кошка тихо мурлыкала, будто не в первый раз на этих коленях.
— Ой, как в избе душно-то! И на улице так парит, так парит, — заглянула в спаленку оживлённая Дора. — Окно надо отворить, а то и задохнуться недолго. А тут ещё и баушкиными лекарствами шшибает!
И только он собрался что-то ответить, а окно уже было открыто настежь, и занавеска заколыхалась от ветерка, и Дора от занавески смотрит пристально, будто не узнавая.
— Ну, как, посвежело? — улыбалась она. И теперь в очках беглец удивился разительному сходству и внучки, и бабушки. Только одна была молодая цветущая женщина, а у старушки было когда-то всё то же самое, только высушенное годами. У обоих были чёрные глаза странного разреза — круглые и раскосые. Ах да, они ведь гуранки! Выл и тонкий нос, и вишнёвые губы, и мелкие веснушки по смуглому лицу. И полнота теперь выглядела приятной. Надо же, какая перемена восприятия! — удивился он сам себе. Вот только сарафан или платье — он не разбирался в женских нарядах — мог быть и подлиннее…