— Ну, давай за знакомство, квартирант! Имя токо забыл…
— Извините, не пью.
— А шо так? Больной или вера не позволяет?
— Хворый он, хворый, — заступилась Анна Яковлевна, она, кутаясь в шаль, сидела на своей канапельке.
— Ну, как знаешь, — не стал настаивать приезжий, и его тут же каким-то вопросом отвлекла Дора. А квартирант, стараясь не вслушиваться в чужой семейный разговор, что, судя по всему, велся с перерывами, заставками и разными отвлечениями на постороннее уже давно, пытался спиной ловить телевизионные звуки. Но близкий и громкий голос заглушал эти звуки сильней любой глушилки.
— Думаю, заеду, посмотрю, как у вас дела, а вы, бачу, токо-токо начали бебехи собирать… Шо-то вы не спешите! Или передумали?
— Так, батюшко, картошки ещё не копаны, — недовольно поясняла Анна Яковлевна.
— Ба, я же говорю, в городе негде эту картошку хранить, а ты…
— Пока картошки не выкопаю, никуды не поеду! А вы как хотите!
— Да ведь у меня отпуск заканчивается!
— А вы Николая попросите, он вам выкопает, — хмыкнул Анатолий.
— Да чегой ты, батюшко, всё не уймёсси? Тебе ж сказано: он токо два дня у нас, да и то лежал, перемогался, — отчего-то сердилась Анна Яковлевна.
— Больной, говорите? Ну, тогда надо выпить за здоровье, — взялся за бутылку Анатолий. «Нет, нет!» — поспешил накрыть рюмку квартирант. Но Анатолий на его независимость и не покушался. Он налил себе полстакана водки и, повернувшись к своей подруге, что-то там такое сказал, и сам первый громко рассмеялся, а за ним и Дора рассыпалась смехом.
— Чего это вы так регочите, прям голова болит! — сердилась Анна Яковлевна. Она была явно чем-то недовольна. Старушку и в самом деле раздражал новый гость, но совсем не шумливостью: не годился приезжий, определила она, в женихи Дорке. Баский-то он баский, да с лишкой, зря только Дорка губу раскатала, ей, вороне, такой кусок не достанется… А командир какой! Этот как запряжёт, так спуску не даст. Всё ему не так, всё не эдак… Ты смотри-ка, не хочет барахлишко перевозить! Это как же всё бросить?.. Не, не удержит такого Дорка, не удержит, только время зря проводит… Халде нашей такого б, как Николай. А и этот тихий, тихий, так это пока хворый, сам же жалился: хочу, мол, от жены гулять, а не получатси… А как хвороба сурьёзная? Не, и такой не нужон…
— Штой-то, Николай, ты так плохо ешь? А картошка молодая, добрая… — так, на всякий случай потчевала Анна Яковлевна квартиранта.
— Давайте, я вам рыбки положу, хорошая рыбка, Толик привёз, — засуетилась и Дора. — А мы вашу колбаску порезали, ничего? — Квартирант отмахнулся: да ради бога! Он делил трапезу с кошкой и кусок за куском сбрасывал колбасу к ножке табурета, и кошка быстро её уминала. Кинул и кусок рыбы, и не сразу обратил внимание на перемены в телевизоре, а там уже программа новостей началась.
— Ты извини, опять забыл, как зовут! — повернулся в сторону квартиранта Анатолий. И тот замялся, вроде как не успел кусок проглотить.
— Николай же, тебе ж, батюшко, сказано, Николай он, — напомнила Анна Яковлевна.
— Коля, значит? Ты смотри, как повезло!
— Что ты к человеку пристал? Вы ешьте, не слушайте Толю, — встала из-за стола Дора, но, поймав картинку в телевизоре, закричала:
— Ой, гляди-ка, голый! Опять голый!
И Анатолий откинулся на спинку стула и стал с усмешкой что-то там на экране рассматривать. А беглец сидел, не оборачиваясь, и старательно елозил по тарелке вилкой.
— Тоже мне рыбак! Не, ты посмотри, он же не знает, с какого конца за удочку браться, — хмыкнул шофёр и толкнул квартиранта в плечо: ты видел, а? И пришлось повернуться и задержать взгляд. Там, в телевизоре, полуголый правитель стоял на борту катера: камуфляжные брюки, десантный нож на поясе и на груди большой крест — никаких лишней деталей. И оператор постарался, снял так, что правитель выглядел чуть ли не богатырем. С колен, что ли, снимали?
— Вот голенький, а комаров не боится! — не унималась Дора.
— Да кто голый-то? — поднялась с места Анна Яковлевна и засеменила к телевизору. — А чегой-то он растелешился? Вроде не молоденький, старый уже… Кто такой?
— Ба, это самый главный в Москве… Видела, на почте портрет висит…
— Так-то ж в Москве! Нам-то какой прибыток, — вернулась на свою канапель Анна Яковлевна.