Рана в спине сотрясала его каждый раз, когда он поднимал голову или переворачивался, а это означало, что за ту вечность, что он пролежал здесь, он двигался на удивление мало. И всё же ему пришлось считать себя счастливчиком. С этой раной и той в ноге, которая была жестокой, да, но чудом избежала полного разрыва мышцы, он большую часть времени испытывал дискомфорт, даже несмотря на лекарства, которые ему давал персонал, от которых он ослабел и голова была забита пухом. Но ему стоило сосредоточиться, чтобы услышать стоны и постоянные вопли тех, кому было хуже в других частях больницы. Или представить себе ту безмолвную палату в дальнем конце, где те, от кого не ожидалось выздоровления, лежали в оцепенении и гниении.
Нет, он мог оказаться в гораздо худшем положении.
И, конечно же, его звание давало ему личную «комнату» — часть большой палатки, отгороженную внутренними кожаными секциями. Таких комнат было четыре, и, прислушиваясь к происходящему вокруг, он знал, что остальные занимают два центуриона и оптион. Оптион оправлялся от ранения копьём в шею, из-за которого он потерял дар речи, а центурионы, по разным причинам, потеряли руку, получили ранение головы и удар клинком в живот, хотя кто именно и в какой комбинации пострадал, он пока не смог определить.
Вздох сорвался с его сухих губ. Возможно, скоро придёт санитар и он попросит воды. Или, может быть, чего-нибудь покрепче.
Медик и его помощники отнеслись к нему крайне уклончиво, когда он спросил, как долго он будет прикован к постели. Фронтон, конечно же, пришёл навестить его, как и Приск, Карбон и другие трибуны Десятого легиона в знак должного уважения. И Мамурра, старший инженер Цезаря и личный герой Тетрика.
Мамурра был главной причиной его дергающихся попыток встать и выйти на работу. Этот человек намекнул, что Цезарь задумал нечто серьёзное, и это заставило глаза Мамурры заблестеть тем же сердечным волнением, которое испытывал инженер, столкнувшись с трудной задачей. Всемирно известный инженер буквально дрожал от нетерпения и намекнул на возможность участия Тетрика в выполнении задания, если он вовремя вернётся в строй.
И так оно и должно быть.
Где-то за кожаными стенами его маленького мирка раздался треск, словно разрывали медицинскую повязку, только громче. Тетрик нахмурился в своём странном и стерильном отсеке. Звуки были его главными спутниками в последние часы, и он привык ко всему, что могла предложить больница.
Это было ново.
Мир Тетрикуса побелел.
Паника охватила его, когда он дёрнул головой в сторону, отчего новая волна боли пронзила спину и плечо. Белая завеса – по всей видимости, льняная – сползла с одного глаза, и он на мгновение увидел мускулистую руку, покрытую тонкими каштановыми волосками, запястье которой было обрамлено бронзовым наручем с тиснённым защитным изображением головы Медузы. Когда белая вуаль снова опустилась на глаза, он почувствовал, как сильные руки прижали его руки к кровати, а другая засунула ему в рот пропитанную уксусом тряпку, вероятно, подобранную на больничном полу, заглушив крик, прежде чем он успел издать хоть один звук.
Как минимум двое; его руки были скованы, рот заткнут, а глаза завязаны. Паника достигла пика. Он попытался брыкаться, но боль в раненой ноге заставила его откинуться назад. Его дыхание было ужасно затруднено из-за белья и тряпки, закрывавшей лицо.
Неужели такое может случиться в больнице? Где санитары? Где врач? Разве ему не пора было ввести ещё одну дозу лекарства?
Никакие усилия не могли освободить его руки; он был слишком слаб. Грудь тяжело вздымалась от дыхания сквозь белую ткань. Неужели они пытались этого добиться? Задушить его? Зачем?
Офицеры армии Цезаря убивали других офицеров? Что происходило с миром?
Несмотря на кляп, он все же издал пронзительный писк и всхлип, когда длинное, сужающееся лезвие пронзило его грудину и глубоко вошло в грудь, разрывая кровеносные сосуды и пронзая органы, прежде чем пройти между ребрами сзади и вонзиться в саму кровать.
Тетрик ахнул от смертельного удара. Несмотря на раны, полученные от кинжала и пилума, и ещё полдюжины других увечий, полученных за последние три года после Женевы, ничто не могло подготовить его к этой раскаленной добела агонии.
Он почти мгновенно почувствовал, как серая мгла смыкается вокруг него. Голос не звучал. Он мог лишь содрогнуться и беззвучно пролить слезу. Его последний вздох вырвался из груди с хрипом и треском. Он едва осознал это чувство, когда клинок вырвался из груди, скрежеща по кости и высвобождая поток крови. Сердце уже остановилось, два дюйма стали с профессиональной точностью вонзились в сердцевину.