— Я знаю. Знаю. — Алрик поднял руку, прекращая возражения. — Тебе надо писать все эти книги. Это хорошее и благородное занятие. Я целиком его поддерживаю. Больше людей должны читать. Мой отец был большим сторонником Шериданского университета. Он даже отправил туда Аристу. Можешь себе представить? Женщина в университете? В любом случае я согласен с его взглядами на образование. Но оглянись вокруг! У тебя нет пергамента и, наверняка, мало чернил. Если ты напишешь эти книги, где ты будешь их хранить? Здесь? Здесь нет никакой защиты от непогоды, они испортятся и их развеет по ветру. После того как мы побываем в тюрьме, я заберу тебя в Медфорд и обеспечу тебе условия для работы. Я прослежу, чтобы у тебя было подходящее помещение для переписки и, может быть, несколько человек, которые будут помогать тебе со всем, что понадобится.
— Вы очень добры, но я не могу. Мне очень жаль. Но вы не понимаете…
— Я прекрасно понимаю. Ты, очевидно, третий сын маркиза Ланаклина, сын, которого он отослал во избежание неприятного дележа своих владений. Ты единственный в своём роде: учёный монах, обладающий живым умом и к тому же благородным происхождением. Если ты не нужен собственному отцу, то мне пригодишься наверняка.
— Нет, — возразил Майрон, — дело не в этом.
— А в чём тогда? — спросил Адриан. — Ты сидишь здесь, в грязной каменной дыре, мокрый и замёрзший, завёрнутый в одно одеяло, в ожидании грандиозного пира из пары варёных картофелин, и твой король предлагает устроить тебя, как владетельного барона, а ты отказываешься?
— Я не хочу быть неблагодарным, но я… ну, я никогда раньше не покидал аббатство.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Адриан.
— Никогда не покидал. Меня поместили сюда, когда мне было четыре года. И я никуда не ходил. Никогда.
— Но ведь ты бывал в Роу, рыбацкой деревушке? — спросил Ройс. Майрон покачал головой. — И никогда не был в Медфорде? А в округе? Ты хотя бы ходил к озеру, порыбачить или просто на прогулку?
Майрон снова покачал головой.
— Я никогда не выходил за ворота. Даже к подножию холма. Я не уверен, что смогу уйти. Мне становится плохо от одной только мысли об этом.
Майрон проверил, высохла ли его ряса. Адриан видел, что у монаха тряслись руки, хотя его и перестало знобить некоторое время назад.
— Так вот почему ты пришёл в такой восторг от лошадей? — сказал Адриан больше сам себе. — Но ты же видел их раньше, да?
— Я видел их из окон аббатства в те редкие случаи, когда к нам приезжали посетители верхом. Но на самом деле я никогда не трогали ни одной. Мне всегда было интересно, как это — сидеть на одной из них. Есть много книг о лошадях, турнирах, сражениях и скачках. Про лошадей пишут очень много. Один король, Бетами, даже приказал похоронить своего коня вместе с собой. Я много о чём читал, чего никогда не видел, — например, женщины. О них тоже написано много книг и поэм.
Глаза Адриана широко распахнулись.
— Ты никогда раньше не видел женщину?
Майрон покачал головой:
— Ну, в некоторых книгах были картинки с их изображениями, но…
Адриан показал большим пальцем на Алрика:
— А я-то думал, что это принц живёт ограниченной жизнью.
— Но ты хотя бы видел свою сестру, — сказал Ройс. — Она приезжала сюда.
Майрон ничего не ответил. Он отвёл глаза и занялся тем, что сдвинул котелок с огня и начал раскладывать картофель по тарелкам.
— Ты хочешь сказать, что она приезжала сюда встречаться с Гонтом и никогда даже не пыталась увидеться с тобой?
Майрон пожал плечами:
— Мой отец однажды приезжал навестить меня, около года назад. Аббату пришлось рассказать мне, кто он такой.
— Значит, ты совсем не участвовал в этих встречах? — заметил Ройс. — Не предоставлял для них место? И не был посредником?
— Нет! — закричал на них Майрон и пнул один из пустых горшков, который пролетел через комнату. — Я! Ничего! Не знаю! О письмах! И своей! Сестре!
Тяжело дыша, он упёрся спиной в стену кельи, и его глаза наполнились слезами. Никто не произнес ни слова, глядя, как он стоит, вцепившись в одеяло и уставившись в пол.
— Я… Мне жаль. Я не должен был кричать на вас. Простите, — сказал Майрон, вытирая глаза. — Нет, я никогда не встречал свою сестру, а отца я видел только в тот единственный раз. Он взял с меня клятву молчать. Я не знаю почему. Националисты, роялисты, империалисты — ни о ком из них я не знаю.
В голосе монаха послышалось отчуждение и глубокая боль.
— Майрон, — начал Ройс, — ты выжил не потому, что оказался под каменным аналоем, верно?
Слёзы снова выступили у монаха на глазах, а губы задрожали. Он покачал головой.