— Итак, — сказал Николай Иванович, также словно забыв о присутствии третьего лица, — ситуация изменится в ближайшее время.
— Он намерен отменить чрезвычайное положение и провести выборы со своим участием? — живо спросил Романов.
Кардинал отрицательно покачал головой.
— Будет сохранять чрезвычайку долгое время? — продолжал допытываться Петр Алексеевич.
— Нет, — задумчиво отвечал Николай Иванович. — Не пытайтесь угадать. Все равно не угадаете.
— Так скажите.
Бардин с нескрываемым любопытством посмотрел сначала на Сидоренко, затем на Романова и, тщательно выговаривая звуки, произнес:
— Он в ближайшее время подаст в отставку. Установилась длительная пауза, в ходе которой и Романов, и Сидоренко лихорадочно пытались сообразить, сошел Бардин с ума или просто шутит в столь неподходящий момент.
— Но это невозможно, — не выдержал Кот. — Он скорее мать родную продаст.
— Это точно? — напряженно размышляя о чем–то, спросил Романов.
Бардин кивнул, а затем подтвердил:
— На сто процентов.
На лице Романова отразилась целая буря переживаний. Было видно, что психологически он еще не созрел к восприятию конечного этапа цели своей жизни. Бардин понимал, что в психике будущего Президента России имеет место феномен, который он и его коллеги условно называли психической энергией. Психика Романова была нацелена на четыре года кропотливой работы, а его поставили в положение типа «сейчас или никогда».
В Бардине заговорил ученый. Напрягая волю и все свои психические возможности, он пытался почувствовать, что в эти минуты творится в психике Петра Алексеевича. И Романов, в свою очередь, знал, что, если у Кардинала появятся хотя бы малейшие сомнения в намерениях главы Партии, он будет просто уничтожен. Может быть, даже сейчас с помощью преданного Бардину Сидоренко. Он взял себя в руки и спросил:
— Кто еще знает об этом?
— Только тот, кто это мне сообщил.
— Я его знаю? — спросил Петр Алексеевич, всегда полагавший, что Кардинал имеет контакты в высших сферах политических кругов.
— Нет, — отрицательно покачал головой Николай Иванович. — Его никто кроме меня не знает.
Романов спросил:
— Каковы же будут наши действия в новых условиях?
— Участие в выборах, — спокойно отвечал Бардин. — Все по плану. Вы выставляете свою кандидатуру, и с помощью временных союзников, внутренних и внешних, мы берем власть.
— А потом?
— Как нам действовать потом, надо решить сейчас. Есть два варианта. Первый — вы получаете диктаторские полномочия, и мы реализуем схему создания системы психического управления государством. Прошу вас подумать. Весь риск и вся ответственность в этом случае ложатся на вас. Вы станете либо героем, спасителем Отечества, который будет рассматриваться историками в том же ракурсе, что и ваш полный тезка Петр Великий, а также Рузвельт, Аденауэр, Черчилль; либо одиозной исторической личностью, которую потомки поставят на одну доску со Сталиным, Сомосой и прочими представителями исторического отребья; либо окажетесь смешной, жалкой политической фигурой, о которой все забудут после того, как насмеются вволю.
Говоря все это, Николай Иванович внимательно смотрел на человека, поставленного им в сложное положение, и с удовлетворением отметил, что на лице Романова, как обычно, появилось насмешливое выражение.
— Второй вариант? — насмешливо спросил Петр Алексеевич.
— Второй вариант более безопасен. И при его осуществлении возможны маневры. Вы разыгрываете игру, которую когда–то сыграл самый образованный и умный российский монарх Александр Павлович, либерал, демократ, воспитанник республиканца Лагарпа на троне, а возле трона мерзкий диктатор, «всей России притеснитель, губернаторов мучитель» Алексей Андреевич Аракчеев, который зажмет всю страну в железный кулак. В случае провала все шишки обрушатся на этого бедолагу, а вы станете обычным номинальным главой государства, какими были Брежнев, Елицин и многие другие.
— Кто же может сыграть роль Аракчеева? — спросил Романов.
— Да кто угодно. Вот хотя бы Константин Павлович. Чем не Аракчеев? Так же умен, так же тверд, да еще и хорошими манерами обладает в отличие от исторического образца. Да что там! — Кардинал обвел собеседников грустным взором и махнул рукой, — аракчеевых в России пруд пруди. Проблема другая: где взять в придачу к нему Сперанского и Чарторыйского. С этой публикой у нас после семнадцатого года хронический дефицит. Так что, Петр Алексеевич, на каком варианте остановимся?