Сидоренко спокойно заговорил. Он обращался к председателю, но все его слова явно адресовались Кардиналу, на которого Константин Павлович время от времени посматривал.
— Предполагается встреча ваших представителей с несколькими руководителями ЦРУ. Встречу можно провести в Италии на американской авиабазе Авьяно, недалеко от Неаполя. Италия выбрана не случайно. Связи между итальянской мафией и российской преступностью просматриваются особенно отчетливо. Поэтому на встрече будут присутствовать итальянцы. Гарантируется полная конфиденциальность. Спецслужбы не будут знать ни фамилий, ни рода занятий членов Совета, прибывших на переговоры. У американцев есть схема направления денег вашей Партии, а также каналы передачи информации, представляющей для вас интерес. Организационную часть поездки я готов взять на себя.
— Прекрасно, — сказал Романов. — Технические детали мы обсудим с вами позднее. На этом, думаю, можно закончить наше заседание. А сейчас приглашаю всех на шашлык.
Все встали. Сидоренко повернулся к председателю.
— Очень сожалею, Петр Алексеевич, но мне необходимо вернуться в Москву.
Председатель развел руками и начал спускаться по лестнице вниз. Все последовали за ним. Сидоренко также вышел из дома и направился к красным «Жигулям», которые стояли снаружи за забором. Насвистывая марш, он открыл дверцу и уже собирался сесть за руль.
— Константин Павлович! — раздался за спиной голос. Сидоренко обернулся. Перед ним с приветливой улыбкой стоял Бардин.
— У меня тоже на шашлык времени не осталось. Не подвезете до Москвы?
Хозяин «Жигулей» гостеприимным жестом указал на автомобиль.
До кольцевой спутники молчали. Происходила своеобразная психологическая дуэль, проигравшей стороной в которой должен был стать тот, кто начнет разговор. Сидоренко насвистывал различные воинские марши. Бардин делал вид, что погрузился в дрему. Наконец профессионал капитулировал.
— Я знал, что именно вы захотите, чтобы я подвез вас до города, — сказал он, глядя на дорогу.
— У меня сразу же сложилось о вас чрезвычайно высокое мнение, голубчик, — дружелюбно засмеялся Кардинал. — Какое–то внутреннее чувство говорит мне, что мы станем большими друзьями.
— Разве у вас могут быть друзья? — насмешливо спросил Сидоренко.
Бардин развернулся всем телом к водителю. Его лицо выражало искреннее удовольствие.
— Да. Вы правы, — сказал Николай Иванович, — я очень трудно схожусь с людьми до дистанции, которую можно было бы определить как дружба. Но тем не менее друзья у меня есть. Немного, но зато очень качественные.
— Не они ли сели мне на хвост с того момента, как я выехал из деревни? — спросил Сидоренко, указывая назад. — Судя по всему, вести они умеют, но я умею уходить.
— А зачем вам уходить, голубчик? Я и не собираюсь скрывать, 0 это моя машина, в которой водитель и сотрудник моей лаборатории Я ведь не уверен, что вы довезете меня до самого места назначения, а не высадите возле ближайшего метро.
— Судя по всему, — сказал Сидоренко, сохраняя насмешливый тон, — мне не только придется отвезти вас к месту назначения, но и зайти к вам в гости на чашечку кофе.
— Это было бы замечательно. Но вы ведь спешите, — сказал Бардин, сохраняя тон полного дружелюбия.
— Вы прекрасно знаете, что я никуда не спешу.
— Вот и чудненько. Заедем ко мне. Попьем кофейку с финиками. Вы любите финики?
— Смотря какие.
— А что, бывают разные финики? — удивился Кардинал.
— Насколько мне известно, на Востоке произрастает около семидесяти сортов этой культуры.
— Ну и ну! Не знал. А скажите, голубчик, ведь существуют две причины, по которой один человек держится насмешливо в отношении другого. Первая — это чувство превосходства над собеседником, а вторая — психологическая защита от его превосходства. Что имеет место у вас?
— Ни то ни другое, — засмеялся Константин Павлович. — Я, знаете ли, по жизни большой насмешник.
Кот выходит на сцену
Президент предлагает фактически уравнять командира взвода и, скажем, секретаршу министра или вице–премьера. У армии же особые функции, и она должна иметь привилегии. Буквально несколько дней назад Буш говорил, что они никогда не пожалеют денег для военнослужащих, что американский военный должен на порядок быть выше, чем остальные граждане. И на этом фоне принимать очередное унижение армии — просто предательство!