Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошел Бардин в сопровождении депутата Государственной Думы Александра Петровича Бирюкова. Все ассистенты Кардинала встали и склонили головы.
— Ну что, Олег? — спросил Николай Иванович у «двухметрового», как его мысленно окрестил Бирюков. — Как продвигается партийное строительство?
— Успешно, — лаконично сказал тот, которого звали Олегом, с некоторым беспокойством посмотрев на незнакомого ему Бирюкова.
— Это свой, — успокаивающе улыбнулся Бардин. — Познакомьтесь. Это наш новый внештатный сотрудник, Александр Петрович Бирюков. Специальных знаний не имеет и будет заниматься только прикладной частью нашей деятельности. Поэтому необходимо разъяснить ему кое–какие аспекты научной работы. Воинов и ты, Яков, — он посмотрел на человека с грустными глазами, — займитесь им.
С этими словами Николай Иванович удалился, не забыв одарить всех присутствующих ласковой улыбкой. Бирюков сел в кресло и вопросительно посмотрел на Воинова.
Странные люди
Те, кто совершенствуется в невежественной деятельности, попадут в темнейшие районы невежества. Однако еще хуже те, кто совершенствует так называемые знания.
Бардин, выйдя из своей лаборатории, сел в машину и, взглянув на бумажку, на которой рукой Александра Петровича был написан какой–то адрес, включил зажигание. Люди, хорошо знавшие Николая Ивановича, были бы крайне удивлены состоянием, в котором находился великий Кардинал. Он явно нервничал, что было совершенно несвойственно его натуре. Взгляд, обычно насмешливый, был задумчив и несколько напряжен.
Через несколько минут машина выехала на Большую Ордынку и свернула во дворик возле реставрационных мастерских имени Грабаря, именовавшихся до революции Марфа–Мариинской обителью. Припарковав машину возле крайнего подъезда, Бардин вышел наружу и начал прогуливаться взад и вперед, время от времени посматривая на часы.
— Николай Иванович? — послышался сзади несколько насмешливый голос.
Кардинал резко обернулся. Перед ним стоял человек лет сорока, среднего роста с ничем не примечательной наружностью. Он настолько не отличался от «представителей толпы», что Бардин сразу же почувствовал зависть. Он знал, насколько трудно не отличаться от всех, занимаясь тем, чем занимался он и чем, по–видимому, занимается тот, к кому он сегодня пришел. Пришел сам. Пришел, а не пригласил к себе в лабораторию.
— Я Рублевский, — представился незнакомец. — Александр Петрович дозвонился до меня неделю назад, но, честное слово, я был настолько занят, что не мог встретиться с вами раньше. Пойдемте.
С чувством некоторой напряженности Бардин переступил порог жилища того, кто интересовал его больше всего на свете. Но, как он и ожидал, ничего любопытного в однокомнатной квартире не было. Обстановка была очень скромной, хотя и современной. Во всем чувствовался холостяк с крепко сложившимися привычками и образом жизни.
— Присаживайтесь, Николай Иванович. Сейчас я сварю кофе. Вы ведь не пьете растворимый.
— Это вам Александр Петрович сказал? — спросил Бардин, мысленно пожалев всех тех, кто общался с Рублевским. Впервые Николай Иванович встретился с человеком, для которого он был существом низшего порядка.
— Нет, — засмеялся тот, — просто такие люди, как вы, не любят суррогатов. Чай так чай. Кофе так кофе. Женщина так женщина. Я ведь такой же любитель натурального, как и вы. И такой же холостяк.
— Откуда вы знаете, что я холостяк? — Кардинал окончательно свыкся с мыслью, что перед ним некто, стоящий выше его на иерархической лестнице науки, и теперь просто поставил себе целью узнать как можно больше.
— Вам на роду написано, Николай Иванович. Впрочем, холостяк вы недавний. Разошлись?
— Моя жена погибла, — спокойно, без намека на эмоции сказал Бардин, отметив, что, как он и предполагал, беседа начнется с того, что его новый знакомый покажет свою осведомленность в том, чего он не мог знать, с целью нарушения психического баланса собеседника. Этот прием был ему хорошо известен. Принцип некоторых видов восточных единоборств. Прием никогда не проводится сразу. Сначала следует подготовка к его проведению путем незаметного и несильного тычка или рывка для лишения противника равновесия. И только когда равновесие нарушено, проводится сам прием. — И, как вы правильно подметили, не так давно. Два года назад.
Рублевский не извинился, как полагалось бы сделать в подобном случае, а только понимающе кивнул и вышел в кухню. Это свидетельствовало о том, что он также оценил подготовку Бардина и воспринимал его серьезно. Через десять минут Николай Иванович почувствовал ароматный запах натурального кофе, а затем в комнату неслышно вошел хозяин с подносом, на котором стояли две большие чашки дымящегося кофе, бутылка коньяка, две рюмки и блюдце с финиками.
— Странная закуска, — улыбнулся Николай Иванович, — обычно в таких случаях в ходу лимоны.
— А вы попробуйте с финиками. Увидите, что это гораздо приятнее. Знаете, когда я пару месяцев назад возвращался в Россию, то больше всего боялся, что здесь в продаже нет фиников. Даже вез с собой целый мешок.
— Вы были на Ближнем Востоке? — полюбопытствовал Бардин, хотя прекрасно знал, откуда приехал этот интересный субъект.
— Да, несколько лет провел в Сирии и Иордании. «Так вот почему не удалось отыскать его след в Сирии, — подумал Николай Иванович. — Видимо, последнее время провел в Иордании. Ну что ж, поищем в Иордании».
Завязалась беседа. Со стороны можно было подумать, что два интеллигентных человека разговаривают на английский манер о ничего не значащих вещах, включая погоду, но Бардин знал, что его просвечивают насквозь, как рентгеном, причем не только на вербальном, но и на высшем психическом уровне. Он сразу же оценил класс Рублевского, его умение задавать вопросы, ответы на которые несли в себе информацию о психической модели собеседника, а главное, скорость обработки этой информации. Цель некоторых вопросов была ему понятна, особенно когда они звучали совсем невинно, типа: «Не слишком ли горячий кофе, Николай Иванович? Вы вообще какую пищу предпочитаете, горячую или теплую?» В его лаборатории работало целое направление, систематизирующее связь восприятия вкусовых ощущений с моделью высшей психики, но он не представлял, что такой объем информации возможно обрабатывать в масштабе реального времени без компьютера, в уме. «Интересно, — подумал Бардин, — если бы на моем месте сидел кто–нибудь из ассистентов и не знал, с кем он имеет дело, сумел бы он хотя бы почувствовать, что его тестируют?»
Беседа плавно перетекла в политическое русло. Как и ожидал Кардинал, Рублевский не имел политических убеждений и все политические явления и течения рассматривал с чисто психологической точки зрения.
— Политологи, твердящие о необходимости создания национальной идеи, на мой взгляд, либо мошенники, либо люди, не воспринимающие реальную ситуацию в России.
Николай Иванович вдруг отметил, что, говоря о России и русских, Рублевский ни разу не использовал такие слова, как «мы», «у нас», «в нашей стране». Создавалось впечатление, что говорит иностранец, в совершенстве владеющий русским языком. Рублевский же тем временем продолжал:
— Официальные русские идеи не воспринимались населением этой страны никогда. Но всегда имелась подсознательная русская идея, которой в своем социальном поведении следовали все русские за исключением интеллектуальной элиты. Эта идея всегда была в состоянии перманентного изменения. Заметьте, не развития, а изменения. По форме. Но суть ее в более или менее конкретной форме была одна и та же. В настоящий момент русская национальная идея сформировалась на уровне псиполя и управляет русскими и иже с ними.
— Что же это за идея? — спросил Николай Иванович, отметив, что впервые его собеседник употребил термин, используемый в его лаборатории.