Выбрать главу

Эсфирь посмотрела в окно. Сбросив рюкзаки к ногам, на виду у всех страстно целовалась парочка каких-то юных туристов.

– Я бы себя чувствовала гораздо лучше, если бы удалось собрать доказательства.

– А я о чем толкую? Добро пожаловать в нашу команду.

– О нет! Ты придумал всю эту историю, чтобы расставить мне ловушку!

– Я могу доказать все факты, которые упомянул. Телефонные распечатки, немецкие военные архивы… все, что угодно.

– Да, но эти факты можно истолковывать по-разному.

– Вот уж не думаю, – сказал Хенсон. – Впрочем, давай взглянем под таким углом. Яков Минский наконец-то получил дядюшкину картину. К великому разочарованию своих адвокатов, он заявил, что не будет выставлять ее на аукцион. Вероятно, она будет теперь висеть в Рийксмузеуме, бок о бок с автопортретом из «Де Грута», иллюстрируя, как Винсент писал свои полотна. Итак, мир обзавелся еще двумя Ван Гогами. Немножко восстановлена справедливость. А что касается тебя… Возможно, ты выяснила кое-что про отца, и неважно, был ли он слабым или сильным. Возможно, ты уже не будешь судить его слишком строго…

Эсфирь заплакала. Хенсон протянул ей свой носовой платок, однако девушка предпочла вытирать слезы руками.

– Мне надо домой. Мать без меня не сможет.

– Я понимаю, – ответил Хенсон.

Машина тронулась с места и вскоре влилась в дорожный поток. Партнеры некоторое время молчали, даже не смотря друг на друга.

Наконец Эсфирь выпрямилась в кресле.

– Что-то я не вижу твоего обручального кольца.

Хенсон едва заметно пожал плечами:

– Забыл надеть.

– С трудом верится.

Он несколько секунд молчал, словно давая понять, что своим бестактным замечанием девушка оскорбила его чувства.

– Извини, – сказала она. – Зря я лезу…

– Пришло время, – ответил он, и, хотя Эсфирь ожидала продолжения, он не стал объяснять, что к чему.

Лишь оказавшись на территории аэропорта, девушка перестала смотреть в окно, сделала глубокий вдох и обратилась к Мартину:

– Послушайте, мистер Хенсон. У меня есть что вам сказать.

– Просто скажи, что готова с нами работать.

Она покачала головой.

– Ой-ой, какое у тебя мрачное выражение лица.

– Нет, я просто серьезная сейчас. Хочу сказать тебе спасибо.

– Спасибо? Мне?

– За внимание… и заботу. Никто ведь тебя не заставлял интересоваться Сэмюелем Мейером. – Она помолчала. – Впрочем, что это я говорю… Я хотела сказать, что ради меня… Что ты старался помочь мне узнать историю отца, а ведь это не твоя проблема и, уж конечно, не проблема таможенного бюро.

– Не совсем так. Это наш вопрос, если он протащил полотно контрабандой.

– Он ведь уже умер. И тебе не нужно было держать меня рядом, вовлекать в расследование.

– Милая барышня, – саркастическим тоном ответил ей Хенсон, – вы были бесценны. Я, знаете ли, вам жизнью обязан. Дважды.

– Эти опасные ситуации могли вообще не возникнуть, кабы я не увязалась следом.

– Кто знает… Что было, то было. Чего уж теперь обсуждать…

– Нет, – возразила она. – Для меня очень важно, что ты старался помочь в поисках правды о моем отце. Я знаю, что ты затратил на это свои силы, и поэтому я благодарна тебе.

– Что ж, – вздохнул Хенсон, – если я и помогал, то, судя по всему, в недостаточной степени. Ты ведь так и не нашла всех ответов. Мы не знаем, вступил ли твой отец в сговор с Манфредом Штоком и Турном. И мы до сих пор не уверены, что в действительности случилось с Ван Гогом.

Девушка сплела пальцы.

– Мы даже не уверены в точной причине, почему моя мать его оставила, – сказала она чуть слышно, словно про себя. – И я так и не узнаю, был ли мой отец достойным человеком, ставшим просто жертвой обстоятельств, или же настоящим чудовищем…

– Наверное, люди даже сами про себя не могут этого сказать, – заметил Хенсон.

– О нет, – возразила девушка. – Могут. Еще как могут.

Он вопросительно вскинул брови, но Эсфирь не стала пояснять свои слова. Машина остановилась возле терминала аэропорта. Хенсон вышел, чтобы достать вещи из багажника.

Эсфирь протянула ему руку:

– Что ж, получается, расстаемся…

– Шалом, – сказал он и пожал ее узкую ладонь. – Слушай, я тебе свою визитку дам…

Эсфирь тут же выдернула руку и отступила на пару шагов.

– Да-да, с прямым телефоном. И вообще, имей в виду: если не позвонишь в скором времени, я сам тебя найду. Считай, что мне попала вожжа под хвост. Разобьюсь, но уговорю тебя вступить в нашу команду.

– Надо же, какая забавная убежденность…

– Это не убежденность, – ответил он, улыбаясь. – Это настойчивость. Чистая, неразбавленная, стопроцентная настойчивость канзасского бойскаута. Мы не привыкли отступать.

Эсфирь пожала ему локоть.

– И никогда не теряй ее. Но готовься достойно встретить поражение, мистер Бойскаут. Моя жизнь идет в другом направлении.

Он пожал плечами и улыбнулся.

Девушка уже сделала шаг в сторону, потом вдруг повернулась, обеими руками стиснула ему щеки и поцеловала в лоб. У Хенсона отвалилась челюсть.

– Шалом, Мартин Хенсон, – сказала она. – Я лечу домой.

Не дав ему времени ответить, Эсфирь пересекла тротуар и вошла в здание аэровокзала. Лишь отмахав добрую половину пути до Амстердама, Хенсон в зеркале заднего вида заметил на своем лбу пунцовое пятно от губной помады. Конечно, он тут же его стер, но ощущение осталось еще на несколько дней.

Глава 20

АУКЦИОН

Новый филиал аукциона «Сотбис» – современное белое здание на Боэлелан, совсем неподалеку от трассы А10 в южном Амстердаме. Хенсон переоценил, сколько времени у него уйдет на дорогу, и приехал задолго до назначенного часа. Он быстро миновал пост охраны и после этого бесцельно слонялся по холлу, наблюдая за тем, как репортеры и операторы рыщут кругом, подыскивая наиболее фотогеничные места съемки по соседству с мясистыми растениями в кадках.

Интерес к аукциону вполне можно было назвать международным. Все ожидали нового ценового рекорда. Экспертная комиссия заявила, что все физические доказательства подтверждали – или, по крайней мере, напрямую не отрицали – теорию, что найденный на чердаке автопортрет Ван Гога в самом деле принадлежит руке великого мастера. Пигменты, характер мазков, тип холста – все это соответствовало временному периоду и манере работы художника. Пока члены комиссии не разъехались, они заодно провели экспертизу портрета из тайной коллекции Турна. Подлинность была успешно подтверждена и здесь: действительно, речь шла об автопортрете из музея «Де Грут». Некоторое, довольно короткое, время коллекционеры надеялись, что оба полотна выставят на рынок вместе. Цена за такую пару должна достичь астрономической суммы, и победитель аукциона станет одним из наиболее знаменитых собирателей всех времен и народов.

Впрочем, архивные документы давали ясно понять, что чикагский портрет бесспорно принадлежит Якову Минскому, хотя имя владельца полотна из «Де Грута» все еще находилось под сомнением. Возможно, он является собственностью ордена Сестер божественного милосердия, однако в среде юристов преобладало мнение, что права законного владельца перешли в руки голландских властей вместе с активами тех частных школ, что были упразднены в послевоенные годы. Что же касается правительства Германии, то оно решило все-таки не поддерживать требование одного из членов парламента, будто картина принадлежала Третьему рейху, раз якобы имелись некие квитанции о ее покупке. Одна из голландских газет выдвинула предложение, что, если Европейский суд займется этим делом, Нидерланды просто вернут оплаченную сумму, составляющую порядка 2000 евро в текущем эквиваленте, то есть совершенный пустяк по сравнению с ее нынешней стоимостью…

Длинный черный лимузин плавно притормозил возле здания аукциона, и к нему бросились репортеры, словно прибыла кинозвезда. Шофер распахнул дверцу, и Хенсон увидел Вестона, адвоката Якова Минского. Явно наслаждаясь всеобщим вниманием, он обернулся назад и с ловкостью придворного лакея помог своему доверителю выбраться из салона. Засверкали фотовспышки, и старик замахал руками, словно отгоняя назойливых мух. Наблюдая за ним через оконное стекло, Хенсон усмехнулся, вспомнив франкенштейновского монстра, реагирующего на огонь. Вестон на пару с шофером выручили Минского, чуть ли не на руках протащив его сквозь толпу. Не успели они попасть внутрь, как к ним подскочил молодой человек с подносом шампанского. «Нет уж, спасибо», – проворчал старик и подозвал к себе еще одного официанта, на этот раз с минералкой.