Выбрать главу

Этот человек иногда сам приносил юноше хлеб, сыр, молоко, а порой и кусочек крольчатины. Сейчас Голландию сжимала лапа Третьего рейха, и война шла полным ходом. Жизнь была трудной у всех, но смотритель делился чем мог. Заодно он предупредил юношу, что его молодой помощник, некий Геррит Биллем Турн, состоит в голландской нацистской партии. Турн порой натыкался на Мейера, однако смотритель выдал его за местного дурачка, незаконнорожденного сына прачки, жившей где-то на окраине. Старик искренне верил, что Турн был просто самовлюбленным выскочкой, толстым мальчишкой, который лез из кожи, чтобы доказать, что и он тоже настоящий мужчина. Он говорил Мейеру, что сам Турн не опасен, в отличие от некоторых его друзей, не говоря уже про приятелей-немцев.

Ошибочность своих взглядов он понял лишь тогда, когда Турн сдал его нацистам, а все потому, что смотритель утаил тот факт, что его жена была наполовину еврейкой. Вместе со всей своей семьей он навечно канул в бездну Берген-Бельзена. Сам же Турн разыграл полное недоумение и даже потрясение после ареста смотрителя, словно не имел к этому никакого отношения. Впрочем, всякий раз, когда речь заходила об этом деле, он не забывал упомянуть про еврейскую кровь смотрителя. Несмотря на полную ложь таких заявлений, многие жители приняли это за истинную причину «перемещения» всей семьи.

Мейер решил было вновь уносить ноги, однако теперь передвигаться по стране стало куда труднее. Турн, считая юношу умственно отсталым, постоянно издевался над ним и напоминал: дескать, его поджидает та же участь, что и смотрителя, – и кидал ему объедки, будто свинье. В голове Сэмюеля все время крутились воспоминания о собаках, рвущих живот того паренька, с которым он вместе бежал. Мейер продолжал выдавать себя за идиота, пока в один злосчастный день Турн не обнаружил его с газетой в руках. В отчаянии Мейер принялся умолять не выдавать его. Более того, он выдумал даже историю, что полиция города Виши якобы ищет его за убийство одного ревнивца. Тут он не просчитался. Толстяк обожал понукать людьми. Турн вообразил, будто у него появился кнут, которым он может заставить Мейера прыгать сквозь горящие обручи.

Поначалу он решил просто попугать Сэмюеля, пока не поймет, каким образом его можно использовать. А потом, как-то ночью, напившись после оскорбительных слов одного из своих местных нацистских начальников, Турн заявился в заброшенную мастерскую. Чуть ли не уткнувшись потной физиономией в нос молодому человеку, он приказал убить своего обидчика, некоего Пита Хума.

– Ты говорил, что кое-кого уже зарезал, да? Вот теперь убей еще одного. И сделай так, будто это месть евреев или коммунистов. Оторви Питу язык. Вырежи ему глаза. Кастрируй, а трофей принеси мне. Да-да, вот именно.

Сэмюель согласился только в надежде выиграть время. Ведь он и понятия не имел, как надо убивать. Увы, на следующий день Турн по-прежнему настаивал на своем. Мейеру пришлось прикинуться, будто тема мести ему хорошо знакома. Он убедил голландца, что куда слаще будет оболгать Пита Хума, объявить его предателем и сдать немцам. Если его прикончить прямо сейчас, утверждал юноша, то в глазах нацистов Хум превратится в своего рода героя или мученика, да и в отношении Турна останутся подозрения. Поначалу Сэмюелю казалось, будто он возражает исключительно из неспособности лишить человека жизни, хотя потом понял, что если уступить Турну, то убийство такого негодяя, как Пит Хум, будет не просто справедливым, но и приятным делом.

Турн, впрочем, одобрительно закивал головой и похвалил Мейера за его, как он выразился, «типично еврейский подход». В сарае Хума было решено спрятать радиопередатчик. Старенький и давно уже неработающий. Сэмюель, однако, хорошенько почистил его и завалил ящиками из-под фруктов. Хума расстреляли прямо на глазах жены. Перед смертью тот рыдал и клялся, что в жизни не видел эту штуковину, что никогда бы не стал шпионить на союзников, что просит сохранить ему жизнь… Его жену и детей какое-то время продержали в тюрьме, потом выпустили. Через насколько недель Турну с пьяных глаз почудилось, что его оскорбил очередной командир бекбергских штурмовиков. Одна-единственная анонимка – и офицера отправили на принудительные работы, хотя войну он все же пережил.

Мейер понимал, что аналогичное письмо могло бы убрать и Турна, но дело осложнялось тем, что толстяк все-таки играл роль покровителя. Точнее, дьявола, которому Мейер продал душу. Турн мог прийти за ней в любой момент, хотя, пока Сэмюель был полезен, голландец просто выжидал. Мейер возненавидел самого себя. Он пал так низко, что в собственных глазах напоминал подлого лакея, ухаживающего за гробом графа Дракулы и питающегося насекомыми. А потом настал тот день, когда Турну пришло в голову, что его карьере могли бы помочь успешные поиски неких «затаившихся евреев». К тому времени эсэсовцы уже заняли особняк семейства Де Грут и превратили его в центр допросов. Их задача состояла в «чистке» региона и устранении любых следов сопротивления. Турн подумал, что парочка-другая слов им на ушко окажется весьма кстати. Мейер «скормил» ему двух партизан-коммунистов, совсем еще молоденьких. Парней казнили на городской площади. Вместе с родителями.

Но события не стояли на месте, и союзники уже крепко взялись за Европу. Их самолеты барражировали над головой день и ночь. По дорогам постоянно перемещались немецкие части, направляясь то ли во Францию, то ли наоборот. В конечном итоге Мейер не выдержал. Он рассказал Турну про человека, который швырнул в юношу камнем, пока тот просил милостыню возле молочной лавки. К этому времени он уже успел выдать одного еврея, и ненависть к самому себе переросла в бессонные поиски выхода. Свободу можно было заработать только одним путем: поменяться с Турном ролями, стать над ним хозяином. Убить его было бы не сложно, но тогда немцы возьмутся за Мейера, а ведь появление союзников уже не за горами. Да и заурядная смерть выглядела слишком уж малым наказанием для такого подонка.

Как-то раз после обеда со станции пришел целый грузовик с предметами искусства. Движение поездов прерывалось так часто, что грузы все время перебрасывали с одного маршрута на другой. Особняку Де Грутов предстояло на время превратиться в хранилище, пока не появится возможность переправить ценности в глубь Германии. Штандартенфюрер Шток поначалу с подозрением отнесся к грязному оборванцу, живущему в старом сарае, однако Турн заверил его, что он вовсе не беглый еврей, а просто дурачок, давно уже прижившийся в поместье и выполнявший разные мелкие работы. Вскоре Шток вообще перестал обращать на него внимание. Мейер же все свое свободное время стал проводить под окнами или подслушивал через замочные скважины. И понял, что кое-кто из офицеров рейха вступил в заговор, желая прикарманить некоторую долю сокровищ. Надо сказать, что фельдмаршал Геринг, например, планировал создать гигантскую коллекцию награбленных художественных ценностей в сердце новой германской империи. А Генрих Гиммлер, в свою очередь, намеревался построить громадный музей, своего рода могильный памятник над исчезнувшей расой – евреями. В нем он собирался выставить ковчеги из-под священных книг, меноры и прочие драгоценные символы иудаики. Конспираторы же (включая самого Штока) считали, что могут отправить в Германию так много сокровищ, что Берлин никогда не догадается, что кое-что пропало по пути.

Имена заговорщиков Мейер записал, а бумажку спрятал в подкладке пиджака. А попутно, всякий раз, когда удавалось увидеть ценности, он внимательно их изучал…

Хенсон прервал Эсфирь:

– Это про тех, кто перечислен на фото бейсбольной команды?

– Да. Все имена еще раз повторены здесь, в дневнике.

– А есть ли какое-то объяснение тем цифрам, что мы видели на обороте снимка? Мы уж и так их анализировали, и эдак – все без толку. Может, это номера счетов в швейцарских банках, поди разбери… Один из наших криптоаналитиков предположил даже, что это своего рода код, основанный на тексте из какой-то книги, но для этого надо знать книгу…