9
Февраль, март и апрель 1643 года
Весна решительно не желала наступать. Январь шестьсот сорок третьего года выдался холодным, в феврале все окончательно заледенело, а на последней неделе зимы метели и вовсе бушевали каждый день. По утрам на улицы выезжали телеги, подбиравшие и отвозившие на кладбище Невинно убиенных трупы замерзших и умерших от голода.
Жизнь Луи текла без особых потрясений. Он прекратил свои разыскания и работал исключительно в семейной конторе, ибо, когда холода стали совсем нестерпимыми, заболел Жан Байоль, и отец с работой не справлялся. К тому же отыскать Пикара не представлялось никакой возможности.
Расследование Гастона застыло на мертвой точке; казалось, причины убийства Бабена дю Фонтене так и останутся неизвестными.
Новых подтверждений существования связи между Живодером и маркизом де Фонтрай не обнаружилось, и Гастон уже склонялся к мысли, что речь шла о простом совпадении.
Луи неоднократно навещал друга, желая знать, какие у того новости, а также рассказывая ему о тщетных поисках Пикара, которые он вел в парижских кабаках. Вот и сегодня они беседовали в кабинете Гастона.
Луи выглядел таким обескураженным, что Гастон перевел разговор на другую тему.
— Помнишь, когда мы в январе были у Мазарини, пришли сообщить, что его величество плохо себя почувствовал и слег в постель. Так вот, с тех пор король не встает.
Луи встревожился:
— А каким недугом болен его величество?
— Даже не знаю, — недоуменно пожал плечами комиссар. — Боли в желудке, лихорадка… Лафема сообщил мне, что консилиум врачей решил очистить королю желудок. Его величество очень ослабел, почти ничего не ест, его часто тошнит. И улучшения не наступает.
Гастона, казалось, нисколько не волновало то, о чем он рассказывал, однако Луи содрогнулся. Не так давно он уже слышал о подобных симптомах.
Я просто паникер, убеждал он себя, что общего болезнь короля может иметь с болезнью, отправившей на тот свет Дакена?
Гастон продолжал говорить, но Луи уже не слышал его.
Два последующих дня он думал только о странной болезни короля.
В конце февраля, кажется, во вторник, когда Бутье, обедавший у Фронсаков, заговорил о недуге короля, Луи немедленно начал выспрашивать у него подробности и заметил, что Бутье озабочен больше, чем хотел бы казаться.
— Сейчас его величество действительно чувствует себя неважно, однако в начале месяца самочувствие его значительно улучшилось, а две недели назад он даже ужинал вместе с кардиналом Мазарини. Но три дня назад король снова слег, его тошнит и терзает лихорадка. Говорят, он ужасно похудел, — рассказывал Бутье.
Луи обуревали подозрения, и, чтобы положить им конец, он решил с завтрашнего дня вернуться к расследованию загадочного дела о смерти Дакена. Приняв решение, он перестал вслушиваться в речь Бутье, хотя тема для разговора была весьма животрепещущей.
— Юный герцог Франсуа де Бофор теперь обладает большим весом при дворе. Всегда к услугам и королевы и короля, он, не жалея сил, хлопочет, желая примирить бывших противников его величества и старых друзей покойного кардинала Ришелье. И все хвалят его рвение и умеренность и восхищаются его мужеством и красотой, ибо, как известно, ни мужество, ни красота еще никому не мешали. — И, глядя на отца Луи, Бутье с лукавой усмешкой добавил: — Он назначен командиром гвардии, офицеры его обожают, а король, будучи поначалу не слишком довольным своим племянником, теперь, как говорят, предложил ему место главного конюшего… место Сен-Мара!
— А какого мнения о Бофоре королева? — спросил господин Фронсак.
Бутье скривился и, не отвечая на вопрос, прямо продолжил:
— Ее величество радует присутствие Бофора при дворе. Конде же не скрывает своей ярости. А Мазарини молчит… Странно, наш итальянец, похоже, совершенно равнодушен к тому, что творится вокруг. А ему как раз следовало бы проявить заинтересованность, ибо Бофор вмешивается в политику. Например, он вынудил Шавиньи и канцлера Сегье вернуть ко двору многих изгнанников и повсюду заявляет, что в совете на месте кардинала Мазарини он предпочел бы видеть Шатонефа.
— Шатонефа? — удивленно воскликнул отец Луи.
Бутье кивнул, всем своим видом выражая живейшее неодобрение.
— Да, бывшего хранителя печати, прежнего любовника Мари де Шеврез, участника многочисленных заговоров против кардинала, которому сначала отвели крошечное местечко в постели любвеобильной герцогини, а потом на девять лет упекли в темницу. Сами понимаете, для Конде одно упоминание о возвращении Шатонефа, которого они считают убийцей Монморанси, является страшным оскорблением!
Конец трапезы прошел в разговорах более легкомысленных, Бутье развлекал хозяев сплетнями о любовных похождениях молодого Бофора и его новой подружки, могучей Мари де Монбазон.
С деланым возмущением слушая скабрезные истории о любовных подвигах Людоедки, госпожа Фронсак втайне предвкушала, как станет пересказывать их своим приятельницам. Бутье прекрасно об этом знал и не жалел пикантных подробностей.
Назавтра Луи отправился во дворец Рамбуйе, где ему предстоял долгий и серьезный разговор со старым маркизом.
Состарившийся маркиз де Рамбуйе, исполнявший должность главного хранителя королевского гардероба, в прошлом играл важную роль при дворе и до сих пор сохранил дружеские отношения со многими из окружения короля.
И он обещал помочь Луи.
На следующий день после полудня Луи получил от него записку. И несмотря на снег, укутавший Париж, поздний — шестой пополудни — час и темноту, опустившуюся на город, Фронсак отправился к врачу Дакена, Ги Ренодо. Луи застал лекаря дома, в окружении семьи. К счастью, Ренодо согласился его принять.
Лет пятидесяти, среднего роста, лекарь, похоже, обладал превосходным здоровьем, а его выдающееся брюшко ярко свидетельствовало о процветании. Окладистая белая борода обрамляла жизнерадостное и умное лицо.
— Сударь, по поручению гражданского судьи я расследую причины смерти Клеофаса Дакена, — объяснил ему Луи. — Насколько мне известно, лечили его вы. Что вы можете мне сказать о его болезни?
— Ужасная смерть, — скрестив руки на животе, произнес врач.
Кивнув в знак согласия, Луи спросил:
— Не согласитесь ли вы пойти завтра со мной к одному из ваших коллег и описать ему симптомы болезни вашего пациента и его кончину?
Поглаживая окладистую бороду и вглядываясь в лицо Луи, словно пытаясь разгадать истинную причину его прихода, Ренодо пребывал в нерешительности. Он прекрасно знал, что Лафема просто так не присылает своих эмиссаров.
— Это очень важно? Вы хотите, чтобы я сделал официальное заявление?
— Гораздо важнее, чем вы можете себе представить, хотя и совершенно конфиденциально. И я могу действовать не только от имени господина Лафема; если потребуется, я готов получить приказ канцлера… даже самого короля…
Ренодо сдался, но, чтобы не показать, что считает себя побежденным, принялся прикидывать удобный для себя час.
— Согласен! В восемь часов. А потом меня ждут больные.
Луи кивнул.
— Я зайду за вами, — уточнил он. — Идти нам недалеко.
В пятницу, двадцать седьмого февраля, в восемь утра Луи прибыл к врачу и попросил его следовать за ним. Взгромоздившись на мула, Ренодо потрусил за лошадью Луи. Они свернули в улочку, бегущую вдоль фасада Пале-Кардиналь, и спешились у небольшого особнячка, где лакей немедленно распахнул перед ними дверь.
— Вы не сказали, что поведете меня к коллеге столь знаменитому, — упрекнул Ренодо своего провожатого, ибо они прибыли в дом сьера Гено, личного врача Мазарини, пользовавшего иногда и самого Людовика XIII.
Их провели в роскошно обставленную гостиную. Гено ожидал их, но встретил довольно холодно, хотя — к счастью — возле жарко натопленного камина. Почувствовав живительное тепло, Луи испытал чувство близкое к блаженству: по дороге он ужасно замерз.