– Где моя сестра? На кухне, – подумав, произнес муж на школьном английском.
– Но у тебя нет сестры, – глубокомысленно заметил брат, – впрочем, – и он попытался дотянуться до второго селедочного куска, – как начало разговора сойдет. Главное, чтобы вы поняли, что они вам ответят.
– Главное, чтоб стол был накрыт как положено, – бабушка отвлеклась от раковины, отобрала у брата селедку и продолжала невозмутимо: – Если накормим хорошенько, им вообще не до разговоров будет.
В пятницу в больнице был короткий день, врачи и медсестры обсуждали вчерашнюю экскурсию, Илья взял выходной, а Ирка ходила такая грустная, что я позвала ее встречать шабат с нами и с англичанами.
Она обрадовалась, сказала, что заберет Машеньку из садика, отведет к маме и приедет, как только сможет.
– А как у тебя с английским? – поинтересовалась я.
– Никак, – пожала она плечами, – я в школе немецкий учила.
– А я французский. Просто не представляю, как мы будем сегодня с этими колонизаторами разговаривать.
– Почему колонизаторами? – удивилась Ирка. – Ты же говорила туристы.
– Туристы и есть. Знаешь, это у них вроде паломничества. Все они, ну, или почти все, потомки английских колонизаторов, которые в прошлом жили в Иерусалиме. Интересно послушать, как здесь все было раньше, жаль только, что мы ничего из разговора не поймем.
– А мне кажется, поймем, и немало, – задумчиво протянула Ирка. – Знаешь… Она замолчала ненадолго, а потом продолжила: – Знаешь, все мы из одного яйца. Так мне кажется. А значит, и язык у нас должен быть один. И слова тут ни при чем. Вся правда – вот она где. Только выпусти.
Она положила себе руку на сердце и замолчала надолго, а сама про Илюшу своего думала, точно говорю.
И вот наступил торжественный вечер, большой круглый стол накрыт белоснежной скатертью, тарелки обмахиваются кружевными салфетками, вилки и ножи лежат в обнимку и никого не стесняются, бокалы тянут ножку, салаты пытаются убежать из вазочек, в духовке покрякивает яблочный гусь.
Папа с бабушкой возвращаются из ульпана сразу с шестью англичанами, и мы бежим к Шушанне за лишними стульями, а заодно и за самой Шушанной, авось поможет с английским.
– Откуда шесть? – шепотом спрашивает обалдевшая мама.
– Мы поздно пришли, – оправдывается папа, – остальных разобрали, а этих никто не взял. Куда же их девать-то?
И вот мы сидим за столом – двенадцать человек, каждый со своей историей, со своим прошлым и с прошлым своих предков: Шушанна, чьи родители однажды приплыли на эту землю, наши гости – Джон и Луиза, Симон и Берта, Альберт и Зои – потомки тех самых англичан, которые однажды позволили пристать их кораблю, и мы – шумное семейство, потерявшее свои корни.
Мы сидим, улыбаемся друг другу, раскрываем сердце, чтобы не было больше на свете вот таких кораблей, а все, что в пути, чтобы нашли свой берег. В самый разгар веселья, болтовни на трех языках сразу, шуток и бурной жестикуляции раздается звонок. Я иду открывать, это Ирка, она пришла с дочкой, и это здорово, мы усаживаем их с нами, и поднимаем очередной тост – за всех детей в мире, чтоб они были нам здоровы.
Машенька смотрит на всех серьезными глазами-сливами, потом начинает улыбаться тоже, и ночь заглядывает в окна, роняя звезды в розовые кусты.
И – как завершающий аккорд, чтобы уж совсем не скучно, – у меня отходят воды, видно, Данька тоже решил причалить, и это здорово, так здорово, что немного страшно.
Глава двенадцатая
В первый раз я увидела роды на третьем курсе медицинского. Акушерка была пьяна и орала на молоденькую роженицу так, будто хотела, чтобы ребенок передумал и залез обратно. Я смотрела на таинство, сопровождаемое матерным оркестром, и как будто раздваивалась, вернее, расстраивалась – от слова «трое». Было душно, все кружилось перед глазами, так кружилось, что мне казалось, что и эта мать в луже крови, и этот сморщенный младенец, который вот-вот задышит, – все они – на самом деле – я. Даже акушерка, которая орет не потому, что злая, а потому, что себя жалко, тоже – я, только совсем немного.
В тот день мне в первый раз захотелось уехать из этого города куда глаза глядят.
Глаза глядели в сторону Иерусалима. Вот он – ночной город, прекрасный, как невеста в первую брачную ночь. Улицы его прохладны, холмы душисты, небо синего шелка укрывает тебя от сглаза, а Бог, который един, зовет за собой.
Машина мчится по улицам, муж крутит руль, Данька торопится увидеть мир, мир торопится увидеть Даньку.
– Быстрее, быстрее, что ты еле ползешь, – ворчит брат с заднего сиденья.