– Ее нельзя трясти, – отвечает муж таким уверенным тоном, будто каждый день развозит рожениц по роддомам.
– Куда едем? К тебе в больницу? – только и спросил он. Я кивнула, подложила под себя две пеленки, и мы поехали, захватив, конечно, брата, потому что без брата я отказывалась ехать, а он без меня не умел оставаться.
Все остальные – и семейство, и растерянные гости – остались стоять на пороге, и было понятно, что некоторые из них еще долго не уснут.
Так и случилось. Только Ирку с малышкой отправили домой, потому что Машенька была совсем сонная, а остальные просто остались сидеть в саду, вынесли стулья, кресло-качалку, расположились на скамейках, а потом пришел рассвет, и сообщил, что младенец очень даже ничего, хоть и не дотянул до трех килограммов, ну да ладно, какие его годы.
А сейчас я скажу то, чему многие не поверят. Рожать было классно, вот честное слово. Мне понравилось все, а особенно то, что ребеночка кладут тебе сразу на живот и дают на него полюбоваться.
Данька даже не пискнул, просто раскрыл глаза и задышал. «А чего кричать без толку», – подумал он, и с ним все согласились.
Муж стоял рядом, был подозрительно бледен и еще более молчалив, чем обычно, зато брат вовсю веселился, его оставили снаружи, он сидел в предбаннике перед родильными палатами, пил кофе – стакан за стаканом, то и дело выходил курить, названивал подружкам, болтал с будущими папашами, сидящими рядом с ним.
– Первый? – сочувственно кивнул брату огромный мужик с черной бородой и пейсами до плеч.
– Кто первый? – обескураженно переспросил брат, которому недавно исполнилось шестнадцать.
– Ребенок, спрашиваю, у тебя – первый?
– Первый, первый, – усмехнулся брат. – А у вас?
– Четырнадцатый, храни его Господь, – ответил мужик и продолжил молиться, бормоча и качаясь всем телом над маленькой черной книжкой.
Как только меня перевели в палату, прибежала Ирка. Поглядела на меня, потом заглянула в прозрачную кроватку на колесиках, в которой беспечно посапывал новорожденный, довольно крякнула.
– Ну ты даешь! – воскликнула она. – Уже, что ли, отстрелялась? Вот я помню с Машенькой…
Потом сама себя перебила, посмотрела в мое глупое счастливое лицо и воскликнула:
– Молодец, но… Самое главное сейчас – не расслабляться. Будем работать над молочным производством.
Она умчалась, потом вернулась с чайником и большой чашкой, налила кипятка, положила пакетик.
– Ромашковый, – пояснила Ирка, – и таких ты должна в день минимум 10–14 выпивать. Хорошо бы еще молочка туда. Я принесу попозже. И сцеживай, сцеживай.
Она посмотрела по сторонам, кивнула моей соседке – толстой румяной женщине с косынкой на голове.
– Вон погляди, соседка у тебя бывалая, если будут какие вопросы – спросишь у нее, а я побежала. Сейчас обход, но ты не волнуйся, сегодня все равно наш последний день в хирургии, так что ты ничего не пропустишь. А дальше у тебя законные три месяца, так что отдыхай. То есть не отдыхай. А пей и сцеживай. Ну, ты поняла.
Она махнула рукой, наклонилась, чмокнула меня в нос и снова упорхнула.
Я посмотрела на женщину рядом и улыбнулась. Та улыбнулась в ответ.
– Который у тебя? – спросила она.
– Первый, – сказала я. – А у вас?
– Четырнадцатый, – кивнула женщина, – девочка.
– Поздравляю, – выдохнула я, глядя с благоговением на настоящую иерусалимскую мадонну.
Тут пришел посыльный. Его лица не было видно за огромной корзиной с розами абрикосового цвета.
– Кто тут… – посыльный назвал мое имя, – вам цветы из хирургии алеф.
Я помахала рукой, и корзина вскочила на подоконник.
– Ты, выходит, хирург? – уважительно спросила соседка.
– Стажер, – отозвалась я. – После стажа буду учиться на детского доктора, – и добавила неуверенно: – Наверное.
Потом я подошла к Данькиной кроватке и начала любоваться им издалека, потому что боялась взять на руки. Мадонна посмотрела на нас, хмыкнула.
– Гляди-ка, он у тебя носик морщит, наверное, обделался. Давай-ка, мы его искупаем, – сказала она бодрым голосом.
Я похолодела. Но не признаваться же мадонне, что я боюсь брать на руки собственного сына? Пришлось проглотить страх и кивнуть.
Женщина ловко подхватила Даньку, мгновенно раздела, перевернула на живот, уложила цыплячье тельце на свою ладонь, подошла к раковине и открыла воду. Хорошо, что она все делала быстро, и я не успела потерять сознание.
– Вот, держи, – и мадонна протянула мне помытого, вытертого жесткой пеленкой, переодетого в чистые ползунки и распашонку Даньку.
Он открыл глаза и посмотрел на меня, довольный этой жизнью, несмотря на то что незнакомая тетенька только что искупала его в больничной раковине.