– Ее в первые недели отсюда силой выгоняли, – засмеялся Дуду, повернулся к Ирке, поглядел ласково: – Помнишь?
– Еще бы не помнить, – она качает головой. – А что делать? Я же ничего не понимала. Полный эфес (ноль). Стыдно было ужасно, особенно перед Ювалем.
– Юваль – это наш заведующий, – поясняет Дуду. – А вот и он.
Как описать Юваля? Если я скажу вам, что у него зеленые глаза, вы подумаете, что он любит женщин. Так он и любит, а разве можно нас не любить? Если я скажу, что он крепкий, стройный, накачанный, что на вид ему лет сорок, не больше, несмотря на его почти пятьдесят, то вы подумаете, что весь женский персонал больницы, сходит по нему с ума. Так и сходит, а почему бы и нет?
Если я добавлю, что он умный и добрый, вы, пожалуй, влюбитесь в него сами.
И будете абсолютно правы, потому что есть у Юваля еще одна особенность: он любит больных. Не вздыхает над ними, а борется до последнего. Не сдается. Хотя, может и вздыхает. Потом, когда никто не видит.
А пока – сестрички бегают, санитарки носятся, стажеры, похожие на жеребят, ходят за врачами, ловят каждое слово, врачи смотрят на Юваля, а Юваль…
– Дуду, – спрашивает Юваль, подойдя ближе, – ты приготовил выписку для Марины?
– Да, доктор Леонов, – откликается Дуду, – ее переведут в терапию алеф, как только там освободится место.
– Хорошо, – кивает заведующий и смотрит на нас. – Здравствуйте, девушки, почему стоим без дела? Ирина, как дела у Шломо?
Ирка начинает отчитываться по больному, Юваль слушает, кивает, поглядывает на меня. Мне неудобно мешаться под ногами, и я собираюсь уходить.
– Куда? – останавливает меня Юваль. – Нас еще не познакомили. Тебя как зовут? Ты же на стаже в педиатрии, да? Хочешь посмотреть, как Дуду сейчас будет вставлять катетер в подключичку?
– Очень хочу, – и я от восторга забываю обо всем. – А можно?
– Нужно, – усмехается он. – Ты же доктором хочешь стать, так? А настоящий доктор должен все уметь. Даже то, что никто на свете не умеет. Так что давай, переодевайся, будешь ассистировать.
Я не забыла про кормление. И про Даньку тоже не забыла. Но я пошла и переоделась, и увидела, что у Дуду все получилось, а еще захотела сделать такую же штуку сама, и не один раз, а каждый день, потому что настоящая жизнь – вот она – в твоих руках, теперь держи ее крепко.
Когда мы с Иркой вышли из реанимации, было уже темно. В отделении остался дежурный врач и Леонов.
– Он часто допоздна остается, – сказала мне Ирка, и я кивнула – понятное дело, работа такая, самая лучшая в мире.
Мы с ней запрыгиваем в автобус, усаживаемся, болтаем, а больница остается позади, вот она, словно огромный корабль, светится, покачивается, ждет нас обратно.
Потому что теперь нам без нее никуда, и это здорово.
– Ну так что у тебя с Илюшей? – напоминаю я Ирке. – Ты же хотела мне рассказать. Да и Дуду, я смотрю, на тебя поглядывает.
– Дуду еще мальчишка, – усмехается Ирка, – хотя, конечно, славный. Он мне как брат, вот честное слово. А с Илюшей у нас любовь. Сумасшедшая. С ума по нему схожу. Даже и не знала, что так бывает. Правда, пару дней после Латруна он от меня бегал, ну а потом вернулся – сам, я не звала. Вернулся – и как приклеенный. И с каждым днем – все крепче, уже и не отодрать.
Ирка смотрит на меня своими огромными глазами, в которых отражается вечерний Иерусалим, и мне становится тревожно.
– Любовь, – повторяю я, – вот оно как. А что же Людмила?
– Людмила – это проблема, – кивает Ирка. – Но уже ничего не поделаешь.
– То есть? – не понимаю я.
Ирка усмехается.
– А то и есть. Влип он. То есть, конечно, и я влипла. Но женщине проще. Мы лучше умеем приспосабливаться.
– Да к чему же приспосабливаться? – не понимаю я.
– К чему, к чему, – ворчит Ирка, – к безвыходным ситуациям. Ибо, – и она поднимает вверх указательный палец и смотрит на меня важно, – ибо настоящая любовь всегда безвыходна.
Я понимаю, что Ирка дурачится, хотя, кто ее знает, может, и нет.
Вздыхаю. Что-то я не припомню никакой безвыходности у себя дома. Жизнь как жизнь.
– Да ты не вздыхай, – улыбается Ирка, – все будет хорошо, вот увидишь.
– Не может быть все хорошо, – я упрямо наклоняю голову. – Мучаете вы себя, вот что. И ее мучаете.
Ирка смотрит на меня насмешливо.
– Ах, вот ты как про это.
– Как? – удивляюсь я. – А разве может быть иначе? Есть счастье для двоих. И несчастье для всех остальных, разве нет? Была Людмила, мужняя жена. А будет «Людмила разведена плюс два».
Ирка сжимает губы в узкую полоску.
– Счастье двоих, говоришь? Да я дышать без него не могу. А все остальные меня не интересуют.
Она отворачивается и смотрит в окно. Молчит. Я молчу тоже. Может, Ирка и права. Но почти незнакомая мне Людмила – она ведь тоже живая. Перед нужной остановкой Ирка встает, кивает мне, мол, «пока», начинает пробираться к выходу, останавливается, оборачивается, бросает: