– Только бы нам не заблудиться, – сказал Дуду, поглядев на серьезного водителя, – а то еще не в ту деревню заявимся.
Ирка прыснула:
– Вот смеху-то будет, потом в новостях передадут – ворвался автобус с евреями, захватил арабскую деревню.
– Арабы разные бывают, – отозвался водитель. – Я вот, например, друз. А мы, друзы, знаем здешние дороги лучше, чем вы свои шприцы и таблетки.
– Это потому, что вы в пустыне живете. В пустыне же пусто, а значит, заблудиться невозможно, – продолжала веселиться Ирка.
– Э, деточка, заблудиться можно где угодно, – отозвался водитель, посмеиваясь в седые усы, – а самое страшное – в самом себе.
Я посмотрела на прямые плечи Ильи, на его невозмутимый профиль, вот он поворачивается к жене, наклоняется, что-то говорит, и подумала, что недаром слова «блудить» и «заблудиться,» – однокоренные.
В автобусе нас было человек двадцать, дорога обещала быть долгой, каждый рассказывал что-то свое, под эти рассказы я задремала и сразу же очутилась в своей собственной истории, про которую до сих пор никогда и не вспоминала.
Мне тогда было девять. Вот уже целый месяц, как я жила в санатории для туберкулезников, но вроде как сама больна не была. Родители остались далеко на севере, а бабушка с дедушкой взяли меня к себе – это называлось «откормить заморыша».
Наступило лето, за городом было раздолье, вот туда меня и отправили, а почему к туберкулезникам – уже и не помню. Детки в санатории были особенные, туберкулез у них был необычный – не тот, который с кашлем, а костный, почти все они были или немного хромые, или со спиной перекошенной, а несколько девочек даже в инвалидных колясках.
Но никто не дразнился, жили мы дружно, кормили нас кое-как, а больше всего мы любили полдники: приходила повариха, раздавала каждому по бутерброду – душистый кусок хлеба с поджаристой корочкой, тонкий-тонкий слой масла и сыр в капельках пота. Хлеб дышал, сыр потел, мы заворачивали бутерброды кто во что – в косынку или подол платья и бежали на нашу любимую поляну за мрачным корпусом с верандой, чтобы валяться на траве, откусывать, причмокивая, от бутерброда и слушать страшные истории.
Рассказывала, конечно, я. Такие посиделки случались почти каждый вечер, а когда выпадала вечерняя роса и солнце заваливалось за горизонт, нас загоняли обратно, в темные коридоры и спальни, где нас ждал скучный ужин, сон и тоска по дому.
Места у нас были глухие, заповедные. Леса вокруг такие, что некоторые деревья и втроем не обнимешь.
И вот однажды мы с девчонками придумали, что страшные истории лучше всего слушать не на поляне, а в лесу, и было решено отправиться на разведку, чтобы найти укромное место, да к тому же старшие ребята рассказали, что неподалеку есть ручей, а если его перейти, пещера. При слове «пещера» раздался восторженный вздох, и мы стали собирать отряд добровольцев.
Выпало идти мне и Таньке Сорокиной, у Таньки было прозвище «Оторви и брось» – так ее мама называла, вот и прилепилось. Танька была старше меня года на два, высокая, голенастая, голова в коротких и мелких кудряшках, на курносом носу россыпь веснушек, а еще – она ничего не боялась.
– Пошли, – махнула она мне, – со мной не боись, не заблудимся.
Я поглядела в сторону леса, и мне отчего-то сразу вспомнились те страшные истории, которые я придумывала и рассказывала каждый вечер.
– Пошли, – бодро сказала я и вытерла вспотевшие от страха ладони о юбку.
Танька достала из кармана красную бечевку.
– Гляди, что я у воспиталок стащила. Будем метки на деревья привязывать.
– Ага, – сглотнула я, – будем.
И мы пошли. Никакой пещеры мы не нашли, а вот ручей был, да. Ручей и избушка. Вернее, изба. Стояла она к лесу задом, как и положено, поэтому уговаривать ее поворачиваться не пришлось.
Прошло уже довольно много времени с тех пор, как мы с Танькой ушли с нашей поляны, даже начинало темнеть, и я стала бояться, что мы с ней в темноте не увидим куски красной бечевки, которые Танька честно привязывала к стволам. Поэтому, когда я увидела избушку, то очень обрадовалась.
– Тань, давай зайдем, – предложила я, – дорогу спросим.
– Давай, – отозвалась она, – и попить заодно.
В наступивших сумерках мы не разобрали, что изба эта – крайняя в деревне, поэтому подошли к ней с опаской, ожидая увидеть пусть и добрую, но Бабу Ягу.
На шум и голоса к нам вышла маленькая и аккуратная старушка, всплеснула руками, запустила в избу.
– Вы откуда такие городские? – принялась она нас расспрашивать, быстро и ловко накрывая на стол.
Мы с Танькой наперебой принялись рассказывать и про санаторий, и про деток инвалидов, и про поиски пещеры. Старушка только головой качала, а сама все подкладывала нам в тарелки то огурец, то картофелину.