– Брат Фуада женат на еврейке, – шепчет мне Ирка, – поэтому они и уехали в Австралию. Ну, ты понимаешь.
Я не понимаю. Смотрю на нее недоуменно.
– А как иначе? – набрасывается на меня Ирка. – Да если хочешь знать, отец его как узнал, что его сын-араб на еврейке жениться хочет, так от горя-то и умер. Мне Дуду рассказывал. Он знает.
– Может быть, – отвечаю я, сжимая упрямо губы, – только это ничего не меняет. Потому что, погляди, Фуад невесту свою не любит. Это сразу видно. Ему небось по ночам до сих пор Сара снится. И не просто снится. А с удовольствием.
– Ну и что, – пожимает плечами Ирка, – Сара, между прочим, никуда от него не денется. Будут жить втроем. Многие так живут. Жена ничего не узнает. А если и узнает – ничего, кусок небось не отвалится.
Она смотрит на меня хитро и подмигивает:
– Уж поверь мне-то.
– Верю, – вздыхаю я.
Смотрю на Людмилу. Проверяю, не отвалился ли от нее кусок. Нет, она красива, как и раньше.
Их с Илюшей усадили аккурат напротив нас, вот они – словно два голубка, то он к ней наклонится, то она ему что-то в тарелку подложит. Только вид у Илюши какой-то загнанный. Будто боится чего. И уже не такой красивый, как раньше. Да и разве может быть красивым мужчина, которому страшно?
А Илюша потеет, у Илюши дрожат руки, надо же, как он боится, что Ирке вдруг ударит в голову жар пустыни, она вскочит, как вскочила бы я, и скажет во весь голос… Но Ирка – не я.
– Илюша, – Ирка делает голос равнодушным, а взгляд пустым, – передай-ка нам хумус.
– Ну-ка, посмотрим, чем кормят на арабских свадьбах, – усмехается Дуду, протягивает руку, берет свежую, душистую питу, по цвету она похожа на пустыню, по вкусу – на счастье, заполняет ее до самой макушки нежным хумусом с каплями оливкового масла, откусывает, смотрит на нас с Иркой, кивает, прожевывает, говорит:
– Это и есть манна небесная. Ничего вкусней на свете нет. И не рассказывайте мне про мишленовские рестораны и прочую ерунду. Вот она – пища богов.
Мы слушаем его, открыв рты, а потом набрасываемся на питы, забыв обо всем на свете, – молодость на то и молодость, чтобы утолять голод и не думать о завтрашнем дне.
Глава девятнадцатая
Эта свадьба оказалась моим очередным открытием.
Казалось бы, только-только начала привыкать к чужим тротуарам, к апельсиновым деревьям вдоль дорог, к нищим с красными нитками на запястьях, а тут опять все перевернулось с ног на голову. Надо же – новая страна вовсе не этот шумный рынок, не эта девочка в военной форме с автоматом на плече, не садовник Микки – божий человек, уверенный, что деревья и цветы – живые, точно как и люди.
Новая страна – это воздух, особенный на вкус, страсть, запрятанная в оливы, ненависть в обнимку с братской любовью и, конечно, пустыня души, которую каждый наполняет чем попало и так быстро, что иногда не успевает понять, что пожил и хватит.
– Пожил и хватит, – женщина говорит на иврите, хоть и с акцентом, но бойко и немножечко нагло.
Всегда удивлялась, как некоторые не боятся говорить на неродном языке.
Для меня это настоящая пытка, особенно в самом начале. Будто вышел из моря на пляж и понял, что купальник с тебя волной сорвало, а вещи, которые оставил на берегу, пропали.
Я оборачиваюсь, вижу женщину в леопардовой кофточке, с жесткими белыми волосами и розовой помадой.
– Пожил и хватит, – говорит она в телефон, склонившись над прикроватной тумбочкой, ее пышные формы колышатся, слова вылетают из накрашенного рта и расползаются вокруг, как розовые гусеницы. – Надо как можно скорей все выяснить про апотропуса. И про завещание тоже.
Я не знаю, кто такой апотропус. Мне представляется высокий сухой человек с лысым черепом и глазами стального цвета, под глазами у него мешки, под мышкой – кожаная папка, а башмаки обязательно скрипят.
Женщина кивает невидимому собеседнику:
– И я соскучилась. Ничего, уже скоро.
Сегодня мой первый день стажа в реанимации, но я уже знаю правила и распорядок – один посетитель к больному на полчаса в день.
Эта женщина пришла недавно, первым делом поговорила с врачами про своего мужа, а теперь вот схватилась за телефон и начала болтать про апотропуса. На самого мужа, который лежит перед ней на кровати, она старается не смотреть.
Муж из местных и, видимо, гораздо старше ее, хотя на вид все еще крепкий, у него смуглое лицо, черные волосы и седые виски, он без сознания, потому что тех, кто на искусственном дыхании, обязательно усыпляют. Говорят, что те, кого усыпили, все равно могут слышать.
Мне не по себе оттого, что женщина так громко разговаривает, я-то думала, что те, кто навещает больных в реанимации, обязательно сидят положенные полчаса у кровати, держат своих родных за руку и вздыхают.