Эта женщина, если и вздыхает, то по другому поводу. Вот она снова кивает, прощается, кладет трубку. Бросает первый и последний взгляд на больного. Отворачивается, замечает меня, спрашивает на чистом русском:
– Сигаретки нет?
Я качаю головой, мол, нет.
Она раскрывает сумочку, роется, пожимает плечами, щелкает замком.
– Бросать надо, – говорит она сама себе, поднимается, уходит, вращая не старыми еще бедрами.
У меня становится горько во рту, так бывает, если раскусить пустой орех.
Это потому, что я вдруг понимаю, что ни один человек не умирает в одиночку. Он обязательно забирает с собой кусочек другого. А иногда и половину. Что касается этой женщины, то часть ее уже умерла. Еще раньше мужа.
Рабочий день продолжается, я вижу семнадцатилетнюю девочку, которую два месяца назад повез кататься на машине ее парень, они попали в аварию, парню ничего, ни царапины, а у нее множественные травмы, уже двенадцать операций, надежды почти нет.
Парень, тот самый, он с первого дня так и ночует на креслах в закутке, его никто не гонит, наоборот, все подкармливают.
Я вижу многих других и постепенно забываю про «леопардовую» дамочку, ноги мои гудят, голова лопается, сердце колотится от радости, что все больные пережили сегодняшний день, а девушке той даже немного лучше.
И я тороплюсь домой, я возвращаюсь после долгого рабочего дня и объявляю прямо с порога, что мы просто обязаны, вы слышите, просто обязаны выйти наконец из этой квартиры, отойти от нашей улицы с кособоким маколетом в конце и отправиться в путешествие.
Маколет – это нечто среднее между магазином, табачной лавкой, складом пустых коробок и клубом для местных джентльменов. Именно там можно узнать последние новости, если неохота покупать утреннюю газету.
– Что за путешествие? – интересуется брат, отрываясь от разговора по телефону.
– Неважно, – бросаю я, – путешествие, экскурсия, что-нибудь. Мы должны отправится хоть куда, все равно мы почти нигде еще не были, отправиться все вместе, как будто мы не семья перепуганных эмигрантов, а дети капитана Гранта.
Жизнь вокруг прекрасна, поверьте.
Домашние отрываются от своих дел, смотрят на меня покорно, понимая, что от путешествия им уже не отвертеться.
– Жизнь – это романтика, – продолжаю декламировать я. – Самое главное уже случилось – нам повезло, мы родились и живем, но это ненадолго, понимаете?
Как всегда, меня понимают только бабушка и Данька. Данька сидит в коляске и колотит по ней погремушкой, бабушка старается накормить его перетертой морковкой, оба веселятся от души, оба согласны отправится в путешествие хоть сейчас, потому что бабушка любит авантюры, а Данька любит бабушку, он глядит на нее и агукает от восторга.
С остальными сложнее, но я не собираюсь сдаваться. Брат договаривается об очередном свидании, мама испуганно глядит на папу, папа бинтует мозоли, муж еще не вернулся с вечерней работы.
– Я в душ, а вы размышляйте пока, – милостиво бросаю я, – но сначала, Вадюхин, дай-ка мне телефон.
Брат неохотно заканчивает беседу, я подхожу и начинаю по памяти набирать номер.
– Алле, Ирка? Привет. Что случилось? Мне Дуду сказал, что ты заболела, поэтому не пришла на работу. Так в чем дело? Простудилась, что ли? С мамой и с Машей все в порядке?
Ирка молчит в трубку, только посапывает, как зверек.
– Ир? Ты что, плачешь, что ли? – начинаю волноваться я.
– Да нет, – наконец отвечает она, вздыхая, – уже не плачу.
– Так ответь, что все в порядке, и я в душ пойду, устала, и потом Даньку надо кормить.
– Все в порядке, – послушно повторяет она.
– Нет, так не годится, у тебя голос какой-то неживой, давай, колись, как день провела? Что болит? Температуры нет?
– Температуры нет, – Ирка нехотя тянет слова, будто она сейчас идет по тропинке к пропасти, но точно знает, что вот-вот скажет то, что упадет на нас обеих, и уже от этого никуда, не в пропасть же бросаться, хотя и назад не повернешь, вот какое дело.
Я молчу. Жду.
– Беременная я, – говорит она медленно, сама себе удивляясь. – Беременная от Илюши. Вот, взяла сегодня день. Пошла на аборт. А с полдороги вернулась. Не могу. Не из-за ребенка не могу. Ребенка я еще толком не чувствую. Из-за Ильи. Будто он мне что-то дал на хранение, а я выбросить хочу, дура.
Я охаю, опускаюсь на стул. Не знаю, что ей сказать.
– Только ничего мне не говори, – усмехается Ирка. – Мне сейчас тишина нужна. Завтра приду на работу – поболтаем.
– Хорошо, – отвечаю я, а потом спрашиваю: – А зачем тебе тишина, Ирка?