Он смешно щурится и добавляет хитрым голосом:
– Ну, почти.
Ирка смотрит на него и ловит себя на мысли, что повторяет все его ужимки, словечки, все выражения лица, а ведь это форменное сумасшествие, и такого никогда не было.
«Вот бы оказаться у него дома, – думает Ирка, и сердце ее сладко замирает, а потом проваливается и катится прочь. – Стать бы маленькой, совсем маленькой, и пусть он домой пойдет, а меня в кармане забудет, а я все-все услышу, все пойму. Интересно, какой он дома?»
– Птичка моя! – доносится голос Ильи издалека. – Ты смотри не спи. Я не согласен. Мне тебя еще не хватило. Так что за вопрос-то?
Ее небольно корябает это странное «еще», и она продолжает:
– Очень даже простой. Скажи… А у тебя было много…ну… других… других женщин?
Она выпаливает свой вопрос и хочет спрятаться ему в подмышку, потому что стыдно.
Он улыбается.
Надо же, как чудесно он улыбается. Этот уголок рта и небольшой шрам на подбородке. И шея, в которую так приятно утыкаться. Отчего ей кажется, будто они знакомы друг с другом даже не жизнь, а две? Мало того, что знакомы. Знают друг друга вдоль и поперек, вот как.
И Ирка вспоминает, что им всегда не хватает времени на разговоры. Так бы, кажется, болтали и болтали, неважно, о чем. Такого, кстати, тоже с ней не было раньше. Может, у мамы спросить – что это с ней такое?
Но мама утверждает, что женщина – это букет гормонов, а гормоны – это всегда временно, как сорванные цветы, вот и узнаем, пару месяцев спустя…
– Что узнаем? – переспрашивает ее Илья.
Оказывается, Ирка кое-что вслух бормотала, вот так оказия.
– Да ничего мы не узнаем, – смеется она, – и так все ясно.
– Что же тебе ясно? – улыбается он в ответ.
– Две вещи, – отвечает она решительно. – Первая – женщин у тебя было видимо-невидимо, иначе откуда бы ты был таким м-м-мм… умелым, а второе – мне на всех твоих женщин форменным образом наплевать, потому что главное для меня – совсем другое. Вернее, – поправляется она, – для нас. Главное – для нас.
– Так, – тянет он, ни на шутку удивляясь. – У меня в ответ на твои две вещи свои две вещи, то есть два уточнения. Начну с того, что мне интереснее. Что значит – «умелый»? Прошу пояснить. Ну а на второй вопрос – что для тебя главное, ты мне потом, при случае ответишь.
– Ну уж нет, – качает головой Ирка. – Во-первых, главное – не для меня, а для нас, а во-вторых… Во-вторых, именно с этого самого главного я и начну, чтобы ты не отвертелся.
Она поглядывает на него, проверяет, не сердится ли, вроде не сердится, и слава богу, можно продолжать.
– А про умелость твою, – Ирка тут почти мурлычит, – это же самое вкусное, а значит, потом, на десерт. Что скажешь?
И она смотрит на него, усмехаясь не так, как раньше, усмехаясь особенно, зная совершенно точно, что он сейчас ею любуется, и это настоящая победа, потому что все, что между ними происходит, – это не розовые слюни, а настоящая война, пусть и не за Второй Храм, но за нечто не менее святое, а может, и более.
Ирка кладет руку себе на низ живота и вдруг точно понимает, что у нее будет мальчик.
Понимает, что им с Ильей не просто хорошо вместе, а вместе лучше, чем врозь, что расстаться им теперь, пусть и ненадолго, будет невмоготу, что осталось только рассказать об этом Илюше, и необязательно словами. Иногда достаточно нащупать слабое место. Не просто нащупать, а умело щекотать. А про то, что место это у всех мужчин одно, и имя ему – тщеславие, мы про это никому, правда, Ирка?
– Главное, – начинает Ирка, и голос у нее заговорщеский и детский, чтобы сбить торжественность момента, – главное – это то, что мне теперь от тебя никак не отлепиться и не убежать, да, по правде говоря, и не хочется.
– Так, – наклоняет голову Илья, морщит нос, сейчас он попытается перескочить на следующую тему, но Ирка знает, что он ее услышал, что зерно упало, затаилось, ждет удобного момента, чтобы прорасти.
– Так, – повторяет Илья. – Ну, теперь давай про другое, давай, давай, рассказывай, что ты там про меня поняла?
И Ирка хохочет, довольная, и рассказывает ему о том, какой он… и как она его… и…
Но мы оставим их на мгновение. Пусть говорят о своем прекрасном. Потому что прекрасное – у каждого свое. Потому что вдалеке уже показался Иерусалим, и сейчас он более торжественный, чем вблизи, и в него больше, чем всегда, хочется влюбиться.
«Так, наверное, и у людей, – думает позже Ирка, затихнув, прижавшись к плечу Илюши и прикрыв глаза, – издалека многие нравятся, а как до дела доходит, то иногда хочется убежать на край света. Столько мужчин вокруг, поди найди свой Иерусалим».
И она поднимает голову и снова смотрит на Илью. Все уже сказано между ними, теперь только молчать.