«Дура я дура, – закусывает она губу, – влипла по полной. Ну и что теперь? Мучиться, страдать, воровать чужое счастье? Ловить его на вранье? Представлять их вместе? И зачем мне все это?»
Звучат вопросы, ответов на которые нет, впрочем, давай уж признаемся, они не так уж и нужны, бежит дорога, поднимая пыль, несется машина, в машине двое – ты и твой возлюбленный, и пусть течет неспешная беседа по камням воспоминаний, да и не беседа это, а ручей – веселый и быстрый, из которого в конце концов обязательно родится река страсти. Если, конечно, вам с возлюбленным есть, о чем поговорить. Ну и, понятное дело, если вы нащупали его слабое место.
Глава пятая
Стажер – последняя спица в колесе, но в реанимации тебе никогда не дадут это почувствовать. Другой класс. Другие отношения. Взгляд на всю эту жизнь – другой.
Я всего неделю здесь, а кажется, полжизни. Самое главное, что тебе улыбаются, когда приходишь утром. Все тебе рады – вот просто так. И сразу хочется работать лучше и радоваться в ответ. Впрочем, радость начинается гораздо раньше.
Утро, птицы, ты выскакиваешь из автобуса, забегаешь в кофейню у ворот больницы, киваешь хозяину-арабу, покупаешь стаканчик кофе, да-да, как всегда, и побольше корицы, пьешь, обжигая губы, первую горькую пенку, и тут же – вот он – новый удар сердца о ребра, не такой, как обычно, а сильней и громче, и ты хватаешь этот стакан и это сердце и бежишь с ними дальше, потому что тебя ждут, тебя улыбаются, а через десять минут пересменка.
Каждое утро, без десяти семь, мы собираемся в кабинете у Юваля, – сам Юваль сидит за столом, он все еще работает, да, и про его болезнь мы не говорим, это табу, напротив усаживается дежурный врач, который не спал всю ночь, в креслах вдоль стен – стажеры – я и Ирка, несколько молодых врачей, а еще Ора и Эли.
Оре – пятьдесят, и она похожа на тридцатилетнего ангела, у нее фигура и кудряшки, как у девочки, зато характер под стать фамилии. Ора Стальная. Так она подписывает документы.
А по-другому здесь нельзя. Особенно – если ты главная медсестра реанимационного отделения. Зато Эли – заместитель Юваля – вовсе не стальной. Скорее – бархатный. Эли – моя любовь. Да и не только моя. Эли – это роман в романе, Эли красавчик, Эли танцует ча-ча-ча, у Эли широкие плечи, он строен и мускулист, но самое главное не это, самое главное – это то, как он на тебя смотрит. Как будто именно ты – последняя женщина на земле и нет тебя краше.
Такие мужчины – праздник.
Впрочем, Ирка меня предупредила заранее.
– И смотри, Санта Мария, не поддайся на Элины чары.
Санта Марией меня прозвал Юваль, а почему – тогда я не поняла, а сейчас – смешно.
– Что за чары такие? – усмехнулась я. – Да и не до чар мне, вот правда.
– Многие так говорили, – загадочно закатила глаза Ирка, – но ты учти, я тебя предупредила. Эли женщин глотает, кусочка не оставляет. Ты и опомниться не успеешь, как… А толку от него ноль, он из мужиков-однодневок, имей в виду. Хотя, конечно, секс по первому разряду. То есть даже по высшему.
Она задумчиво поглядела на меня и добавила:
– Так говорят. Я не пробовала, мне не до того.
Я и сама видела, что ей не до того. Всего неделя прошла с тех пор, как они с Илюшей вернулись из своей авантюрной поездки в Яффо, а Ирку было не узнать. Притихла будто. Притихла и светится – вот.
От моих вопросов про беременность она только отмахивалась:
– Я хочу от него ребенка. И точка. Может быть я ненормальная, не знаю. Ему не сказала. Нет. Пока не сказала. Пусть все идет как идет. Я знаю одно. Он меня любит. Почти как я его. Просто сам еще это не понял. Ну, у мужчин всегда все гораздо медленней, ты же знаешь.
Я не знаю. Как не знаю многого другого. Например, почему мне надо бояться Эли. И что значит «глотает»? Я же не коза на привязи, чтобы идти куда поведут. Да и заболтать меня не так уж и просто, и это проверено неоднократно, что поделать, если мне чаще скучно, чем наоборот.
А потом я увидела Эли. И пропала. Не в том смысле, что вы подумали. А вот как будто идешь по коридору музея и видишь картину мастера, и все в ней совершенно. Останавливаешься и любуешься. Час, два. И понимаешь, что готов сюда приходить хоть каждый день, потому что тебе хорошо. То есть ты не пытаешься эту самую картину купить или украсть, чтобы домой притащить и спрятать. У тебя дома своя картина, та, которая на всю жизнь. А к этой – приходишь и наблюдаешь. Как наблюдают рассвет. Но рассвет – особое время дня. Безжалостное.
И я уверена, что с теми женщинами, которые поддавались его обаянию и ленивым уговорам, Эли был безжалостен тоже. Мне же повезло. Отчего-то он ко мне с первого дня стал относиться как к ребенку. Может, оттого, что я ребенок и была, не знаю. Только опекал, учил, защищал. И смешил – как и всех остальных – постоянно. Потому что, если в реанимации не улыбаться и не радоваться – долго не продержишься.