Шломо опускает голову.
– Их осталось только шесть. Наших детей. Моше, самый младший, погиб во время войны. Здесь, у нас, было много войн, слыхали?
Кто же не слыхал про здешние войны? Мы киваем, Шломо смотрит в окно, говорит странные вещи:
– Ах, если бы все солдаты в мире вдруг стали дезертирами. Если бы побросали ружья на землю, повернулись и пошли обратно домой. Только не бывать этому никогда. Видно, кто-то нас проклял, так говорит Шула. А Шуле я верю.
Мы молчим. Кофе стынет. Где-то, на другом краю земли, гремят выстрелы.
– Мы с Шулой не так уж и религиозны, и я не знаю – правильно ли это? В Израиле ведь как? Если ты сильно религиозен – можешь в армии не служить. Это, наверное, потому, что Бог войну не любит, так я думаю. Но, с другой стороны, если никто в армию не пойдет, так и страну некому защищать будет, ведь правда?
У нас нет ответов на эти вопросы, а кофе из-за них становится совсем горьким.
Шломо перебивает сам себя.
– Но хватит про войну, я ведь про нас с Шулой хотел рассказать. То есть – про жизнь. А разве есть на свете что-то важнее жизни?
И он улыбается, и свечи начинают гореть ярче, а потолки становятся выше.
– Вы только послушайте, – говорит Шломо с воодушевлением, – за все эти годы не было ни разу, чтобы мы с Шулой поссорились или, например, поругались. Представляете, как нам повезло?
Мы не представляем. Мы слишком молоды, а это значит – слишком заняты поисками собственного счастья. Так всегда бывает по молодости – ищешь счастье, ищешь. А потом вдруг стареешь, оглядываешься назад, понимаешь, что только что был счастлив, буквально вчера. Причем не просто счастлив, а очень, да что там очень – нестерпимо – и даже больше. Был и не заметил. Пропустил. Осталось только вспоминать, так что ли?
Шломо не может слышать наши мысли, но отвечает на них тут же, не задумываясь:
– Самое главное, чтобы было про что вспоминать. Вы уж поверьте старому Шломо.
И пружина внутри отпускает, Анна улыбается, Ирка потихоньку гладит свой живот, я стараюсь запомнить каждое слово, а Шломо приносит «по еще одной чашечке, отчего же нет?».
Глава восьмая
До юбилея Юваля оставалось несколько дней, жизнь в реанимации шла своим чередом, брат заканчивал школу и готовился к призыву, а Данька, и теперь бабушке стало с ним гораздо легче: когда я уходила на работу, она могла усадить его в детский манеж, снабдить ковшиком и поварешкой, а сама заняться обычным колдовством на кухне.
– Зачем ему поварешка? – недоумевала я. – Он же ею по ковшику лупит так, что уши закладывает.
– Человеку нужны звуки, – заявляла бабушка, у которой были ответы на любые вопросы, – чтобы расставить их в том ритме, который живет внутри. Иначе – как еще наладить связь с Богом и людьми?
– Звуки, – повторяла я, – но ведь у него есть погремушки.
– Погремушки ребенку надоели, – утверждала бабушка, – да и ковшик гораздо… м-м-мм… первобытнее. Я тебе сейчас историю расскажу, слушай.
Бабушка была предводителем нашего маленького племени, поэтому я оставляла все дела, отбирала у Даньки ковшик, сажала его на колени, вдыхала его молочный запах, и мы с ним принимались слушать бабушкину историю.
– Вот ты говоришь, Стена Плача, – начинает она свой рассказ, хотя о Стене Плача я ничего не говорила. – Ты думаешь, просто так люди со всего мира к ней приходят? Э, нет. Все дело в ритме. В ритме, с которым двигаются ее камни.
– С чего бы им двигаться? – удивляюсь я.
Данька не удивляется, он привык верить бабушке безоговорочно, поэтому просто слушает ее, открыв рот.
– Все вокруг двигается, отчего же не двигаться камням? – отвечает бабушка и смотрит на меня строго. – К этой стене за много тысяч лет прикасалось столько ладоней, в нее шепталось столько молитв. Каждая молитва – это слова, расположенные в правильном ритме, а каждое прикосновение – это целый рассказ.
– Но ведь все мы разные, – замечаю я, – о разном просим, по-разному говорим.
– Это тебе только кажется, – бабушка смотрит на меня хитро, – на самом деле – слово и движение решают все. Совсем как в семейной жизни – чем нежнее прикасаешься, тем убедительнее говоришь. Ведь так?
– Именно, – улыбаюсь я и прижимаюсь к Данькиному затылку.
– Вот и получается, – кивает бабушка, – чем правильнее настроены наши ритмы, тем правильнее мы прикасаемся и разговариваем. А значит, тем больше полезного мы можем передать дальше. И неважно – через Стену Плача или через друг друга.
– Что значит – дальше? – осторожно интересуюсь я.