– Дальше – это означает выше, Тому, за кого мы в ответе, – отвечает она.
– Если ты про Бога, – усмехаюсь я, – то, насколько я понимаю, это Он за нас в ответе, а не наоборот.
– Ты неправильно понимаешь, – качает головой бабушка. – Погляди – сколько храмов вокруг, сколько религий. Только для любимого дитяти человек может так стараться. Вот и выходит, что Бог – наше вечное дитя. Потому что, когда человеку не о ком заботиться, жизнь его теряет смысл и он умирает. Видала старичков, что собак заводят? То-то и оно.
– И в чем же этот смысл, по-твоему? – спрашиваю я.
– Так в заботе, – восклицает она, – в заботе и есть. Забота – это вечное движение. Движение начинается с ритма. Так что отдай уже Даньке поварешку и иди на работу, а то опоздаешь.
Всю дорогу, пока ехала в больницу, вспоминала бабушкин рассказ.
А самое удивительное то, что Ирка, едва меня увидев, подошла и сказала:
– Пойдешь со мной после смены к Стене Плача?
– Пойду, – отозвалась я, – а что случилось?
Ирка смотрела на меня прозрачными своими глазами и молчала.
– Так что случилось-то? – нетерпеливо переспросила я. – Мне в отделение пора, говори, ну.
– Я собираюсь рассказать Илюше про себя. Про то, что беременна, – наконец ответила она. – Так пойдешь?
– Конечно. Мне тоже нужно к Стене.
Я уже давно собиралась в Старый город, чтобы положить записку за брата – перед призывом, потому что призыв – это страшно, как ни храбрись.
Ирка кивнула, и мы разбежались по отделениям.
У Ирки сегодня начинался месяц в хирургии, рядом с Илюшей, а меня ждала терапия – с Донной Анной и знаменитым на всю больницу доктором Зеклером.
Доктор Зеклер был неумолимо рыж, из тех рыжих, кто, если краснеет, то огнеопасно, из тех, кто теменем – лыс, а вокруг – венчиком – кудрявый огонь.
С годами огонь поседел, лысина слилась с высоким лбом, за которым бушевали мысли и страсти, такие же рыжие, как и раньше.
Доктор Зеклер приходил в отделение раньше всех. Он не приходил, а врывался, выскакивал пробкой из скучной жизни, туда, где бушевала жизнь – настоящая и единственно возможная.
Я вижу его, как будто все это было вчера…
Вот он идет по сонным коридорам, размахивая руками, крутит головой по сторонам, проверяя, все ли на месте, все ли живы и, по возможности, здоровы. Вот он кричит на провинившегося врача, топает ногами, краснеет сильнее обычного. А вот – бежит к начальнику больницы, выбивать денежную помощь для стажера, который нуждается. Или – склоняется над старушкой с синим номером на предплечье, гладит ее по голове, как ребенка, обещает, что все будет хорошо. И – самое незабываемое – ежедневный обход – доктор Зеклер крутит, вертит во все стороны пациента, прощупывает, простукивает, находит то, пропустили все мы, осматривая его раньше.
– Больной, 19 лет, поступил ночью, сухой кашель, нарастающая одышка, на рентгене легких – метастазы непонятного происхождения, где находится первичная опухоль – неизвестно, мой первичный осмотр ничего подозрительного не обнаружил, – докладывает дежурный врач.
Мы стоим вокруг кровати больного юноши, он бледен, щеки впалые, грудь западает при дыхании.
– Первичный осмотр, – ворчит доктор Зеклер, – первичный осмотр. И в чем же заключается твой первичный осмотр?
Дежурный – паренек ненамного старше меня, местный, уверенный в себе, отвечает сначала бойко, перечисляет все то, что нашел при осмотре больного, вернее, все то, что не нашел, но под пристальным взглядом доктора Зеклера постепенно робеет и, наконец, замолкает.
– Хорошо, – кивает Зеклер, – ты перечислил почти все. Но ты нам не сказал, что у него с яичками.
Больной краснеет, мы – стажеры, сгрудившиеся в палате, недоуменно переглядываемся.
– С яичками? – переспрашивает дежурный, он тянет время, чтобы понять, в чем тут подвох, не понимает, решает сыграть вслепую. – С яичками все в порядке.
– Ты и правда проверял? – спрашивает доктор Зеклер, наливаясь красным цветом.
– Проверял, – говорит тот, думая, что отступать некуда, а вдруг пронесет? Но больница, как и жизнь, вранья не прощает.
– Хорошо, – голос Зеклера густеет и превращается не в рык, но в бас, – теперь проверю я.
Через минуту выясняется, что у парня всего одно яичко. Другое не опустилось, так бывает, хотя и редко.
Не опустилось еще до рождения, осталось в животе, там тепло, может быть поэтому в нем поселился рак.
А ведь если бы хоть один врач раньше сделал то, что сделал сегодня доктор Зеклер, то этот парень сегодня бы не лежал у нас в отделении, не задыхался бы от метастазов и не готовился к химии.
– Ну так что там с яичком? – пытается шутить мальчишка. – Меня же без него в армию не возьмут. А я хочу в боевые.