… Вечером мы с Иркой приходим в Старый город. Подходим к Стене Плача, достаем наши записки. Она, конечно же, просит за себя и Илюшу. А еще за того маленького человека, который у нее в животе.
Ирка кладет записку между камней, прислоняется лбом, что-то шепчет. Стена в ответ приходит в движение, вот и пошла беседа.
Я достаю свою записку. Сначала я хотела попросить за брата, у него скоро призыв. Но до призыва еще неделя, я успею, приду еще раз. А пока я напишу на клочке бумаги имя сегодняшнего больного. Слова тоже лечат. Особенно если они правильные.
Глава девятая
Дома спорили, как именно мы будем справлять наш первый Песах на Святой земле, а я собиралась в ресторан, выбирая из старых платьев то, которое будет на мне не сильно болтаться.
В нынешнем году еврейская Пасха совпадала с христианской, по этому поводу дома разгорелись нешуточные споры.
Мама собиралась красить яйца, бабушка в принципе была не против, но соседство пышных и разбитных куличей со скромной, но гордой мацой на пасхальном столе считала возмутительным.
Папа пытался разрешить спор, которому было без малого две тысячи лет, ссылаясь на источники и утверждения, которые ему самому казались бесспорными, но на самом деле лишь подливали масла в огонь.
– Возьмем Леонардо! – восклицал он, перемещаясь по периметру комнаты, держа Даньку в охапке и строя ему смешные рожицы.
Данька заливался радостным смехом, папа сбивался с мысли, бабушка махала рукой и снова поворачивалась к раковине, а мама поджимала губы и принималась щелкать спицами.
Как только папа замечал, что его не слушают, он отдавал Даньку мне и снова бросался на амбразуру семейного быта.
– Возьмем Леонардо. Вспомните Тайную вечерю. Это же великая картина. И дело совсем не в художественном мастерстве, хотя и в нем тоже. Дело в гениальном прозрении художника.
Папа замирал, делал паузу, набирал побольше воздуха в легкие, готовясь отстаивать свою теорию до последнего, и тут же продолжал:
– Эта картина не о последних днях Христа. Эта картина о новом устройстве мира. Мира, где все равны – женщина равна мужчине, богатый равен бедному, христианин равен иудею, а праведник равен грешнику.
Спицы замирали в воздухе, посуда в раковине обреченно вздыхала. Бабушка и мама останавливались, поворачивались к папе и смотрели на него жалостливо, как на юродивого.
– Зря вы так смотрите, – говорил он, снова сбиваясь с мысли, – я вам сейчас в двух словах докажу.
Два слова могли растянуться на два часа, а мне пора было уходить.
– Пап, – попросила я, – может в другой раз, а?
– В другой раз может быть поздно, – с пафосом произнес он, но послушался, снова взял Даньку на руки, я накинула кофту, взяла сумочку, послала всем воздушный поцелуй, попросила не ссориться и убежала на остановку.
А теперь я еду в Старый город и размышляю над папиными словами. Особенно над тем, что праведник равен грешнику. Я знаю, что он имел в виду. Ту историю, как Леонардо искал человека, с которого он может писать Иуду для своей Тайной вечери.
Картина почти написана, а Иуды все нет. Нет того лица, в котором и добро и зло можно увидеть одновременно. Ведь обычно люди носят маски. Три года поисков, пока, наконец, – да вот же он.
Никчемный, опустившийся пьяница лежит в канаве, пусть у него грязное лицо, но это лицо человека, знавшего лучшие времена и не сумевшего с ними справится. Потому что праведность – это что-то вроде креста. Тяжело носится.
С него-то и начал Леонардо писать своего Иуду. А когда работа подошла к концу, горький пьяница посмотрел на картину и понял, что он ее уже где-то видел.
Оказалось, что ровно три года назад его жизнь была другой, сам он – чист и светел, а Леонардо, увидев его поющего в церковном хоре, был настолько поражен святостью и благообразием, что написал с него Христа.
Это было и страшно, и больно – думать о том, что такое возможно, и папа в своих размышлениях прав. Я и не думала, а отложила их на будущее – потому что молодость беспечна, Старый город сияет огнями, ресторанные двери хлопают в ладоши, вино просится в рот, а терпкие оливы заглядывают в глаза и обещают неземное блаженство.
В тот памятный вечер в маленьком ресторане неподалеку от Старого города нас собралось одиннадцать человек.
Мы сидели за длинным деревянным столом, ждали Юваля и Анну.
Горели светильники, на столе стояли бокалы, хлеб и вино.
Отчего-то подумалось – вот придут Юваль и Анна и будет нас тринадцать – как на той самой картине Леонардо.
Тем более что до Песаха оставалось совсем немного, тем более что один из нас точно знал, что очень скоро умрет.