Они пришли чуть позже, молодые и влюбленные, – Юваль в джинсах и белой рубашке, Анна в черном обтягивающем платье.
Вы скажете, что пятьдесят – это не молодость. А я отвечу: пятьдесят – это пора любви. Поглядите сами.
Юваль ведет Анну, они рядом, но Анна чуть впереди, его шаг все еще уверенный и резкий, к такому запросто не подойдешь, зато Анна двигается так плавно, будто она «сошла в ореховый сад посмотреть на зелень долины, поглядеть, распустилась ли виноградная лоза, расцвели ли гранатовые яблоки» (Песнь Песней).
И сразу же к ней поворачиваются все мужчины, которые сидят в ресторане. Спиной, что ли, они ее чувствуют? Воздух становится более тугой и плотный, будто в него натолкали благовоний, и вот-вот выпустят наружу. Лица мужчин замерли, глаза пытаются увидеть то, о чем можно только мечтать, для чего не хватит красок и кисточек, чтобы изобразить на холсте.
Разве что великий Леонардо справится? Оживет, приблизится, возьмет за руку, усадит между мужами, скажет строго: «Замри, не шевелись».
Брови, скулы, глаза, покорная линия плеч, вырез у платья ровно такой, чтобы было видно, что грудь не только вздрагивает, но и готова выглянуть. Губы – утолять жажду. Талия – обхватить ладонями и не отпускать. Бедра – прижимать, запоминать, согревать. А через всю красоту – насквозь и поверх – потребность спасать, укрывать, оживлять – впрочем, это и есть красота, и не о чем больше спорить.
И уже непонятно – где кончается картина, а начинается жизнь, – то ли Мария Магдалина сходит с фрески на площадь, сливается с толпой, то ли Донна Анна идет с Ювалем под руку, обе они прекрасны, а ViaDolorosa у них одна на двоих.
Юваль ведет Анну, но мы-то знаем, что это Анна ведет Юваля. Опухоль давит на глазной нерв. Он стал хуже видеть.
Они приближаются к столу, а когда Юваль замечает всех нас, он забывает на долгий миг про шишку в мозге, улыбается, даже смеется, так начинаются объятья и рукопожатия, поздравления и восклицания, никакой Тайной вечери, о чем это я?
День рождения босса, а все остальное прочь, все под Богом ходим, и никто не знает, сколько ему отмеряно.
Они усаживаются в центре стола, Анна по правую руку от Юваля, Дуду по левую, в зале появляется ликующий Шломо, он бросается поздравлять нашего дорогого доктора и желать ему, как и положено, до ста двадцати, и чтобы обязательно – с любимой женщиной под боком.
Шломо хитро поглядывает на Донну Анну, а Юваль представляет Шломо всем нам.
– Слушайте все! – говорит Юваль. – Перед вами – живое доказательство того, что все, что написано в древних книгах, – чистая правда. Знакомьтесь – это мой друг Шломо, а Шломо, между прочим, означает Соломон. И как вы думаете, чем знаменит наш Соломон, кроме того, что он великий повар?
Шломо краснеет от удовольствия, оглядывает нас всех, расправляет плечи.
– А вот чем, – продолжает Юваль. – Есть у Шломо любимая жена, имя ее – Шула, то есть Суламифь, совсем как в Песни Песней, и с тех пор, как я познакомился с этой семьей, – Юваль поворачивается, смотрит на Шломо и добавляет: – Познакомился, надо сказать, при весьма трагичных обстоятельствах, – Шломо кивает, снова хватает Юваля, обнимает, хлопает по плечу.
Юваль и сам не маленький, но в объятьях Шломо просто тонет, а когда освобождается, заканчивает свою историю вот какими словами:
– И с тех пор, как я познакомился с этой семьей, я понял, не только про кого именно была написана Песнь Песней, а самое главное – зачем.
– Ну и зачем же? – громко спрашивает Ирка, и наступает недолгая тишина.
– Чтобы род человеческий не кончался, – отвечает Юваль, с беспокойством вглядывается в отчаянное Иркино лицо и добавляет: – Потому что от великой любви рождаются великие дети.
– А что значит «великие»? – не отстает Ирка.
Юваль задумывается. Оборачивается к Анне: «Как объяснить, чтобы без лишних слов, а всем понятно?» – спрашивают его глаза.
Анна, как всегда, приходит на помощь:
– Великий человек тот, кто несет людям Утешение. Потому что все остальное у нас и так есть.
– Понятно, – замечает Ирка, поворачивается к Илье и говорит громко и совершенно спокойно: – Ну тогда, Илюша, наш с тобой мальчик, – и она кладет руку себе на живот, – будет великим человеком.
Глава десятая
– Или, возьмем, например, царя Давида, – замечает бабушка, щурит глаза, вощит нитку, пытается продеть ее в ушко иголки.
Нитка упрямится, но бабушку не переупрямишь.
Наконец она побеждает, удовлетворенно вздыхает, поднимает очки на лоб, смотрит на нас.
– О чем я говорила?
– О царе Давиде, – смеется брат.