Домой я вернулась несколько ошарашенная всем увиденным, посмотрела на наши полки с книгами, на идеальный порядок на кухне, на Даньку на руках у деда и решила, что хочу еще детей, но не десять – это точно.
А потом мы набились в машины и поехали на север страны, чувствуя себя непривычно: еще бы – ведь это был наш первый отпуск в чужой стране.
Говорят, после отпуска, любая страна становится родной. Посмотрим.
– Так что там про царя Давида? – интересуется брат, колечко сигаретного дыма улетает вниз, в долину, мы возвращаемся каждый из своих мыслей и начинаем прислушиваться к тому, о чем рассказывает бабушка.
– Отец мой был портной. И его отец был портной. И отец отца, так мне рассказывали, тоже, – неторопливо начинает бабушка, ловко орудуя иголкой. – Но если отмотать время далеко назад, то один из моих прародителей, конечно же, был раввином. Иначе откуда мой папа мог знать столько библейских историй? Вместо сказок, каждый вечер он рассказывал мне и братьям по одной библейской притче. Многие я помню, многие позабыла. А есть одна, про царя Давида, которая не дает мне покоя.
Бабушка вздыхает, поворачивается ко мне.
– Ты рассказала про свою Ирку, и я снова эту историю вспомнила. Хотя на первый взгляд нет там ничего похожего. Но это только на первый. Вот послушайте.
И мы переносимся в далекое прошлое, в жар и марево над Иерусалимским дворцом, на каменную крышу, где стоит царь Давид и наблюдает за купающейся в своем дворе прекрасной Вирсавией.
Сброшен хитон и сандалии, только длинные черные волосы укрывают тело цвета топленого молока, только розовые бабочки мелькают в волосах, или это нежные пальцы ее?
Солнце светит нещадно, все мысли и желания царя Давида – как на ладони.
Велик царь Израильский, многие страны и земли покорил он, а со страстью своей справиться не может, пришла страсть и затмила всю историю его народа, все откровения любимого им Бога, все десять заповедей, которые и есть смысл жизни.
Ибо страсть – это солнце, а разум – это луна, и бывают дни, как этот, когда страсть затмевает разум, и нет и не может быть от нее спасения – и неважно – царь ты или пастух, первосвященник или скромный отец семейства.
– Чтобы заполучить чужую жену в свое полное владение, пришлось царю Давиду послать храброго Урию, мужа Версавии, на верную смерть, и совершил он грех великий, который всегда будут помнить его потомки, но никогда не проклянут за него.
– Почему? – удивляется брат. – Некрасиво он поступил, хоть и царь. Отчего же не проклясть, чтоб другим неповадно было?
Бабушка вздыхает, продолжает:
– А все потому, что от брака с Версавией родился у царя Давида великий царь Соломон, который принес народу Израиля великое благо и великую мудрость. Много позже из этого семени, как утверждают христиане, – тут она косится на маму, – родился сам Иисус. Вот и получается, что от великой любви рождаются великие дети, что добро может родиться от зла, а как это объяснить – я не знаю, – признается бабушка в конце своего рассказа. Берется снова за нитку, принимается ее вдевать в иголку.
Воздух вокруг замер, не колышется. Холмы и долины полны ароматом лета. Данька притих, заснул у деда на плече. Где-то в Иерусалиме Ирка сидит на плоском камне во дворе больнице, рядом с ней сидит Илья, рука его у нее на талии, а мысли далеко-далеко, там, на каменной крыше, где жар и марево, где страсть вот-вот победит разум.
Глава одиннадцатая
– Значит, Илюша, наш с тобой мальчик, – Ирка положила руку себе на живот, – будет великим человеком.
Тогда все замерли.
Нет, праздник не был испорчен, просто Ирка встала, подошла к Ювалю, обняла его, поздравила с днем рождения, взяла сумочку и тонкую кофту со стула, пошла к выходу.
Все заговорили разом, вот ведь – вроде неловкость, а с другой стороны – облегчение, можно забыть на какое-то время про болезнь Юваля, можно подумать и поговорить о чем-то другом.
Тем более что Илья не усидел, вскочил, огляделся по сторонам, наткнулся на требовательный взгляд Юваля, кивнул и бросился догонять Ирку. Он нагнал ее уже на улице, она шла, держа спину прямо, закинув сумочку на плечо, кофта волочилась по тротуару.
Илья подошел, дальше они шагали рядом. Никто из них не проронил ни слова, просто шли и шли, пока вдалеке не показались стены Старого города.
Воздух был темно-синий и густой, над Башней Давида горела Первая Звезда.
Ирка села на каменный выступ на тротуаре, обняла себя за плечи и принялась молчать. Илья поднял Ирку, стащил с себя свой модный пиджак, постелил его на камень, сверху еще пристроил ее кофточку, усадил обратно. Ирка была будто тряпочная, небо давило на плечи, Старый город пытался рассказать о своем, но кроме Первой Звезды его никто не слушал.