Зато если ты после дежурства, то днем можешь выбежать минут на пятнадцать в больничный кафетерий, занять любимый столик на улице, под бугенвилией, и позволить себе булочку с присыпкой, мягкую, как твой характер – в той, другой, жизни.
В этот день за моим любимым столиком уже сидели Ирка и Дуду. Я обрадовалась, быстро расплатилась за кофе с булкой, прихватила с прилавка несколько плоских упаковок с душистым медом, подошла к ребятам.
– Привет! Как дела?
Дуду вскочил, притащил к столу третий стул, усадил меня рядом с ними.
Ирка была в тот день особенно красива. Она поправилась, округлилась в талии, глаза ее сияли, а бунгенвилия, та, которая кудрявилась за ее спиной, подсвечивала Иркину кожу нежно-розовым.
Я посмотрела на Дуду. Он улыбнулся мне, но на самом деле Ирке. Я подумала о том, что они, эти двое, ужасно похожи, хотя этого не может быть. То есть, конечно, за полгода в больнице Дуду с Иркой очень даже хорошо познакомились и подружились, но ведь они были такие разные – и язык, и мысли, и опыт жизни, даже места их рождения-взросления отличались друг от друга как небо и земля.
– Надо же, как вы похожи, – сама того не ожидая, выпалила я, – хотя этого и не может быть.
– Все может быть, – усмехнулся Дуду. – Видимо, наши с Ириной предки имели одни корни. Даже скорее всего.
– Сочиняешь, – засмеялась Ирка, – вечно ты что-то сочиняешь. Мой папа родом из Литвы. Знаешь такую страну? Она маленькая, но очень красивая. А мама вообще русская. Из деревни. Новгородская область, деревня Песь, слыхал?
И она засмеялась еще веселее, а мы с Дуду подумали не сговариваясь, что некоторым женщинам очень к лицу быть беременными.
– Про Литву не знаю. Про Песь не слыхал. Моя семья вот уже девять поколений живет в Иерусалиме. И все-таки, – Дуду повернулся ко мне и продолжил: – Это она только делает вид, что не верит. На самом деле – все именно так, как ты сказала. Мы похожи. Поэтому и прилепились друг к другу. Ну… – протянул он неуверенно, – по крайней мере, я-то уж точно. А мы, летчики, такие упертые, что уж если к чему-то прилепимся – не отодрать.
И он засмеялся тоже. Дуду был самый настоящий летчик. Три года в армии, элитное подразделение, боевые вылеты и награды, а сейчас, после увольнения из армии – медицинский факультет, диплом с отличием и минимум один полет в неделю.
– Я без этих полетов не выживу, – рассказывал он нам. – Мне адреналина не хватит.
– Может, ты поэтому и в реанимацию работать пошел? – спрашивали мы его. – За адреналином?
– Очень может быть, – отвечал он задумчиво, – но даже реанимация не может заменить неба.
– А неба вообще не может ничто заменить, – говорила в такие моменты Ирка, думая о своем.
Сейчас они сидели и беседовали о чем-то так увлекательно, что мне вдруг показалось, что я не в больнице, а у них в гостях – и есть дом, и сад, и много детей кругом – мал мала меньше.
– Что слышно в раю? – спросила я, откусывая первый, самый душистый и долгожданный кусок булки.
Раем мы называли реанимацию, так уж повелось.
– Да вот, случай один. Сидим, спорим, – с готовностью откликнулся Дуду, – может быть, ты нас рассудишь.
– Ага, рассказывай, – и я набросилась на булку с удвоенной силой.
– Нам пару недель назад мужика привезли, – начинает рассказывать Дуду, – пятьдесят лет. Кровоизлияние в мозг. Кома. Вопрос о заборе органов. Жена против.
– Имеет право, – пожимаю плечами я.
– После того, как стало понятно, что наступила полная смерть мозга, встал вопрос об отключении от аппаратов, – продолжает Дуду.
Я киваю.
Булка тает с обидной быстротой.
– Жена согласна, – бесстрастно сообщает Дуду, но тут его перебивает Ирка:
– Жена согласна. А любовница против, – выпаливает она и смотрит на нас с вызовом.
– Не поняла, – вытаращиваю я глаза, забывая про последний лакомый кусочек, – а при чем тут… И откуда вообще…
– А при том, – и Ирка принимается рассказывать, при этом торопится и тарахтит, как печатная машинка. – Его к нам от любовницы-то и привезли. Всем сразу стало все известно. Только она его и навещает. Жена как только узнала, где именно приключилось несчастье с ее мужем, приходить перестала, все вопросы – только по телефону. И сын, он сейчас в армии, тоже не приходит. Говорю же, только любовница. Ну еще дочка, в те дни, когда мать разрешает. Дочке четырнадцать. Она смогла простить.
Ирка останавливается, ей просто не хватает воздуха. Как однажды, еще в детстве, ей не хватило любви.