«Может, поэтому она и мечется от одного к другому?» – думаю я, но додумать интересную мысль не успеваю.
– Вот мы и спорим с Ириной, – вмешивается в Иркин рассказ Дуду, чтобы дать ей отдышаться, – кто из них двоих может решать – отключать мужика от систем жизнеобеспечения или нет.
– Но о чем тут спорить? – пожимаю я плечами. – Все очень просто. Есть законы. Есть бумаги. Есть жена законная, а есть… Даже не знаю, как правильно назвать.
– Беззаконная, – подхватывает Ирка и сникает.
Молчит. Думает. Светлеет лицом и говорит:
– Только она не беззаконная. Потому что она первая. По Библии, понимаете? Помните, что написано в Ветхом Завете?
Мы переглядываемся с Дуду. Мы не помним, если честно.
– В Ветхом Завете написано, что… – и Ирка принимается цитировать, недаром же она ходит на свои занятия: – «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».
Дуду смотрит на Ирку и усмехается:
– Отчего же ты думаешь, что здесь про любовницу говорится?
– Оттого, – Ирка хмурит брови и продолжает упрямо, – оттого, что про жену говорится совсем в другом месте: «И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену».
– Да зачем же Адаму были нужны две женщины? – удивляюсь я. – Почему Бог сразу не сделал все правильно и достойно?
– Почему? – задумывается Ирка, но ненадолго. – А потому! Им, первым людям, предстояло целое человечество родить. А с одной женой мир заселить трудно.
И она обнимает себя за живот двумя руками и смотрит на нас, довольная, как этот летний день.
– Выходит, – спрашиваю я, – что у мужчины всегда есть выбор? Либо та, которая изначально его половина, то есть та, которую, – я искоса поглядываю на Дуду, – от него «не отодрать», либо – просто женщина из ребра? Та, которая запросто отдирается?
– Не знаю, – отвечает Ирка, – мне кажется, что очень редко, но все-таки встречается такое счастье, когда и первая и вторая женщина – совпадают.
Мы с Дуду молчим. Бугенвилия кивает. Хорошо, хоть она согласна с Иркой.
Глава пятнадцатая
Костя. Его зовут Костя.
«И Константин берет гитару» – это про него. Он берет гитару, обхватывает ее, как женщину, поет. Потом берет женщину, обхватывает ее, как гитару. И тогда настает очередь женщины, чтобы петь.
С музыки, собственно, все и начинается.
– Ею же все и заканчивается, – усмехается Людмила. – В начале марш Мендельсона, в конце – похоронный марш.
Она останавливается на минутку между кухней и столовой, трет лоб, будто забыла, куда шла и про что думала. Ах, да, про марши. Надо же, какая ерунда в голову лезет.
Людмила идет в столовую, разглядывает стол. Стол круглый. Их круглый стол. На столе две тарелки, две рюмки, бутылка белого. Аккуратно нарезанный сыр, банка шпрот, плачущий лимон. Салат оливье, только без горошка, так и не смогла нигде достать. Легкий ужин. Не семейный – сразу видно. И не для двух подруг – ничего сладкого на столе. А пирог, что до сих пор в духовке, он с мясом. Скорее всего, это свидание, как пить дать, свидание.
«Вот тебе и субботний вечер, вот тебе и умница-красавица жена, – думает Людмила, – чуть муж за порог, она уже другого ждет. Но разве Константин – другой? Он первый, первый, который не муж, и это за двадцать-то лет семейной жизни. Вот оно, значит, как бывает».
Она прислушивается к себе внутри. Ничего не слышно. Ни колокол тревоги не звучит, ни колокольчик любви не заливается. Только руки дрожат, да сердце дергается от нетерпения. Нетерпения чего? Чего ей не хватает?
Людмила усмехается.
«Выходит, чего-то не хватает», – думает она и вспоминает Майку.
Майка-Зайка – так ее прозвали в оркестре.
Майка играет на флейте, она и сама похожа на флейту, тонкая, звонкая, беспечная.
У нее муж – тромбонист и каждый год новый любовник, про каждого из них она запросто рассказывает подружкам.
– Зачем тебе столько любовников? – однажды спросила Людмила. – У тебя такой хороший муж.
– Хороший, – согласилась Майка, – только дело не в муже. Мне любви не хватает.
– Секса, что ли? – не поняла тогда Людмила.
– Да нет, – засмеялась та, – не секса. Любви. Я красивой хочу быть. А красивой женщина сама по себе не становится. Ей надо напоминать, что она красива.
– Отчего же муж тебе не напоминает? – ляпнула, не подумав, Людмила.
– А твой напоминает? – огрызнулась Майка.
Ответить было нечего. Илюша не напоминал. Иногда, периодами, становился совсем чужой. Глаза чужие. И запах.
Но она уверяла себя, что это все выдумки, и продолжала к нему ластиться и ни о чем не спрашивать.
На ее ласки в такие периоды он отвечал неохотно, но потом все проходило, и снова начиналась обычная жизнь. Называл ли он ее иногда красивой? Ответить было нечего. А разговор запомнился.