– Неужели и я сегодня стану как Майка-Зайка, – вздыхает Людмила, и вздох застревает внутри, будто сливовая косточка, – красивой.
Она идет к столу и зажигает свечи.
«Дура, дура», – звучат в голове слова на мотив «Эй, дороги». Обрывает сама себя. Бежит к зеркалу, рассматривает то, что и так хорошо знакомо. Огромное зеркало в прихожей пытается ей помочь, оно на ее стороне.
Морщины под глазами улепетывают в полутьму прихожей, складки на боках зарываются носами в мягкую ткань пуловера, позвонки вытягивают шею, ступни ощупывают мягкую шерсть ковра, встают на носочки, рука тянется к светлой пряди у виска, заправляет ее за ухо – хороша ли я?
– Хороша, хороша, – ворчит вешалка в прихожей, – иди вон пирог доставай, пригорит ведь.
Люда бежит в кухню. Достает румяный пирог. Все вокруг и она сама пахнет сдобой, пахнет детством.
В окно заглядывает голодное серое небо, кроме неба ничего другого из двора-колодца не увидишь. Господи, как она любит этот город. Скоро уезжать, но как она уедет?
Илья прислал фотографию – он уже в Иерусалиме, сам обросший, загорелый, стоит на веселой солнечной улице, заросшей розами, кругом него люди, у людей незнакомые лица. И как она там будет жить?
Улица ей эта не понравилась совсем. То ли дело ленинградские углы, переулки. Каменные, серые, родные. А эта вечная готовность к непогоде? Разве есть на свете что-нибудь прекрасней, чем выйти из подъезда, вдохнуть туман, тонкий запах прелых листьев, услышать гулкие шаги, где-то там, на другой стороне дождя, нырнуть в серый рукав и идти, идти, искать след промокшей звезды.
Люда качает головой.
– Ничего лучше нашего города нет, – бормочет она, – да и у Ильи на этой фотографии взгляд какой-то бешеный, шальной.
Нет, надо было им остаться в Ленинграде. Здесь все знакомо, а когда тоска, можно зарыться в туман, как в плед, и…
Но тут дергается дверной звонок, и Людмила бросается открывать.
– Ух ты, какая ты красивая! – восклицает Костя прямо с порога, бросает огромный букет на тумбу под зеркалом, подхватывает Людмилу, утыкается лицом в душистый вырез – немного сирени, как будто ей еще нет сорока, капля ландыша, намек на невинность, горсть лепестков гвоздики – обещание не уставать, когда нахлынет страсть.
Он приподнимает ее над полом, и кружит, кружит. Пропадают мысли, замолкают марши, рассеивается туман. Зеркало смотрит на них и запоминает на будущее – порывистые движения, сорванную одежду, шепот, шепот, смех.
– Ты сумасшедший. Погоди. У меня там пирог.
– А у меня тут – прекрасная женщина.
– Ну господи. Почему здесь. Пойдем в спальню.
– Обязательно. Мы и в спальню пойдем.
– Ты ненормальный. Так нельзя.
– Так можно. Ты просто не знаешь. Я тебя научу.
– Ты хитрый.
– Знаю.
– Ты бабник.
– Знаю.
– Ты… ты…
Глава шестнадцатая
– Я знаю, вы, русские, называете его Мертвым, – Дуду протягивает руку к огромному белому озеру, выплывающему из-под крыла самолета, – но если правильно, то есть по Библии, то море это – Соленое, поэтому мы говорим – Ям а мелах. А еще раньше его называли Содомским морем.
Дуду держит штурвал, поглядывает на бледную Ирку, заговаривает и отвлекает. С самой первой минуты, когда они пристегнулись и взлетели с маленького учебного аэродрома, ему стало казаться, что ей страшно и она вот-вот попросит повернуть обратно.
Поэтому он и выбрал такой маршрут для полета – из Иерусалима до Эйлата, да еще через Мертвое море, чтобы глаза от красоты разбегались, а на страх времени не осталось.
– Содомское – это потому, что совсем недалеко от моря находился древний город Содом, ну, что произошло с этим городом, ты, конечно, знаешь, как знаешь и то, что случилось с единственной спасшейся семьей.
Дуду снова смотрит на нее. Ирка сидит, вцепившись в кожаное сиденье, смотрит прямо перед собой, кажется, даже не моргает.
– Кстати, – добавляет он, – очень скоро мы будем пролетать над тем местом, где застыла навечно жена Лота, когда оглянулась на то, что оставила позади себя.
Даже отсюда, с высоты птичьего полета, можно будет разглядеть женскую соляную фигуру между песчаных холмов.
Ирка молчит.
– Но самое интересное не это, – продолжает Дуду, стараясь не обращать внимание на ее молчание, – самое интересное, что именно в этом месте, совсем недалеко от плоских соленых берегов, однажды, больше сорока лет назад, два бродяги бедуина нашли пещеру, а в ней сосуд со свитками из козьих шкур, исписанных сверху донизу угольными чернилами. Знаешь, что это были за свитки?