В жизни все не так, а уж в медицине и подавно. Время мчится, как паровоз, дни мелькают, словно освещенные окна вагонов, ночи заканчиваются гудком будильника, каждый новый стаж мне нравится больше предыдущего.
Сейчас я влюблена в терапию, в блистательную Анну, в русских ребят, приехавших чуть раньше меня, но уже вовсю болтающих на иврите, смело ставящих трудные диагнозы и даже – о боже! – отстаивающих свое мнение перед местными врачами.
Медицинская наука кажется Джомолунгмой, разрывающей вату облаков, со сползшими бинтами снега по бокам, с наростами чащоб, с ловушками ущелий, с опасными горными тропами и рыком рыси в ночи.
А идти надо и свернуть некуда.
– Ирка, привет! Как дела? Как праздники?
Мы не виделись с ней три дня, но почему-то начинаем с тех новостей, которые произошли на работе.
– Ой, слушай, нам в реанимацию такой сложный случай привезли, – Ирка усаживается на Философский Камень, разворачивает тощий бутерброд, – мужик, сорок лет, пальцы синие, в язвах, и легкие не дышат. Еще месяц назад был в полном порядке. А у нас – Юваль на химии, Эли на конгрессе, все отделение держится на Дуду, но он молодец, справляется.
Она с аппетитом надкусывает хлеб с сыром, прихлебывает из стаканчика. Из-за беременности Ирка перешла на какао, и сейчас сладкий густой аромат разливается вокруг, мурлычет о детстве, о бабушкиных гренках, о кастрюльке на огне, где пузырями – радость.
– Сегодня вечером устраиваем консилиум с ревматологами и легочниками, – продолжает Ирка, вытирая сладкие губы ладошкой, – у Дуду есть одна догадка, хочет удостовериться. Но уж больно редкое заболевание. Я и не слышала раньше о таком.
– Ух ты. Здорово. А вы Анну еще позовите. Она все на свете знает.
Ирка кивает.
– Хорошая идея. Ты тоже приходи. Интересно будет.
– Я не могу. Семейный вечер, проводы брата. Завтра ему уезжать. Пехота. Боевые части. То, что он и хотел.
– Поздравляю, молодец. Ну и что дома? Как отмечаете?
– Да спасибо Шушанне – она все организовала. В палисаднике, ну знаешь, наш палисадник перед домом? Там, где розы и бугенвилия?
– Ага, классное место, – Ирка мечтательно закатывает глаза. – Мне хочется такой садик иметь. Потом, когда свой дом будет. И чтоб кресло качалка, и скамеечка для ног.
– Скамеечки для ног не обещаю, – усмехаюсь я, – а вот два пластиковых стола, десяток стульев и хумус с питами – обязательно. Ну и пироги бабушкины. И выпивка. Только немного. Ты же знаешь – у нас в семье никто пить не умеет.
– Пироги… Здорово. Я бы тоже заглянула, если бы не наш консилиум сегодняшний.
– Я тебе завтра пирожков принесу, – обещаю я, – полакомишься.
Ирка кивает, довольная. Гладит себя по животу. Замирает.
– Слушай, – говорит она после долгой паузы, голос ее растерян. – Это что же получается, когда мой Давидик вырастет, он тоже в армию пойдет? Тоже… в боевые?
Голос ее дрожит, как провода после дождя, с каплями и воробьями.
– А куда деваться? – философски замечаю я. – Сами такую страну выбрали. Самим и защищать.
– Знаешь, – отвечает Ирка, – это неправильно.
– Да что же неправильно? – усмехаюсь я. – Жизнь что ли?
– Не жизнь, – Ирка упрямо наклоняет голову, – не жизнь, а история. Ты знаешь, с чего все началось? Ну, вся эта война между евреями и арабами?
Я пожимаю плечами, Ирка допивает какао, заглядывает в стаканчик, будто ищет еще каплю радости, вздыхает, продолжает:
– А я знаю. Я же теперь спец по истории. Ну, почти, – и она улыбается, поглаживая своего сына через живот, продолжает, уже спокойнее, – нам на занятиях по гиюру все-все рассказывают. Ничего не скрывают. Даже про такие поступки наших предков, за которые до сих пор ужасно стыдно, – она вздыхает, машет рукой, – только все бестолку. Читаем, читаем эту Библию, уже до дыр дочитали, а жить правильно никак не научимся. А все потому, что с самого начала все пошло не так.
Она шмыгает носом, смотрит на меня исподлобья, спрашивает требовательно:
– Вот скажи, зачем Аврааму понадобилась вторая жена? Та, от которой все арабы и произошли? А зачем он потом ее с сыном в пустыню выгнал?
Мне нечего ответить. Я так далеко в прошлое не заглядываю. Я вспоминаю, что Данька недавно сделал несколько шагов, сам, держась за воздух, как говорит бабушка. Мне от этого так хорошо становится, что я отвечаю невпопад:
– Историю переписать нельзя. Остается жить да радоваться. Пока жив, конечно.
Ирка молчит. Думает. Поднимает голову.
– А я все про Агарь думаю. Мне эта история покоя не дает. Как он мог? Ну скажи, как он мог?