День переваливает за половину, солнце наливается жаром, будто живот желанием, песчаный ветер доносит до меня высохшие от времени слова: «Авраам встал рано утром, и взял хлеба и мех воды, и дал Агари, положив ей на плечи, и отрока ее Измаила, и отпустил ее. Она пошла, и заблудилась в пустыне Вирсавии». Я встряхиваю головой, отгоняю наваждение.
Прочь, черные мысли, историю не перепишешь. Оглядываюсь по сторонам – ни больницы, ни Философского Камня. Оказывается, день давно закатился, а я сижу за накрытым столом в нашем палисаднике, рядом муж, на коленях его прыгает Данька, напротив меня брат, он уже хорошо навеселе, тут тебе и смех, и слезы, здравствуй, взрослая жизнь, так вот ты какой, цветочек аленький.
По бокам от брата мама и папа, у мамы испуганное лицо, глядя на нее, я почему-то вспоминаю Агарь, хмурюсь, забираю Даньку у мужа, прижимаю к себе, господи, какая война, какая армия, не отдам.
Папа сидит гордый, хмельной, время от времени он вскакивает, оглядывает собравшихся так, будто хочет их всех и сразу обнять, пытается вставить в общий разговор одну и ту же фразу:
– А вот помню у нас, на флоте….
Но папу никто не слушает, застолье гудит, поет, живет по своим законам, пришли соседи, они хлопают папу по плечу, обнимают брата, господи, как хорошо жить, пока ты жив.
От кухни к столу бегает бабушка, время от времени она останавливается, начинает рассказывать про своего брата Гришу, и тогда все замолкают, потому что Гриша был красавец и большая умница, как и наш Вадюхин, потому что он бросил университет и пошел добровольцем на фронт, потому что он пропал без вести под Ленинградом, потому что мы не могли, а все-таки победили, и да будет так всегда.
Тишина за столом раскалывается на куски.
Это запела Шушанна, надо же, она знает эту песню на русском.
И летят над Иерусалимом слова, течет песня, и горят «Очи черные» – будто сама ночь пришла и уселась с нами за стол, чтобы проводить на войну своего сыночка.
А потом – заключительный аккорд – это появляется бабушка с блюдом своих знаменитых пирожков, и песня затихает, а все библейские истории меркнут, потому что, уж поверьте мне на слово, это не пирожки, нет, это – дух и пряность, сдоба и начинка, тело и душа, а самое главное – все это очень к месту, как и первая звезда, хлебнувшая из папиной рюмки и пустившаяся в пляс по небу, и-эх.
«Проводы удались», – думаю я поздно ночью, засыпая, держась за Данькину ладошку. И только мамино лицо мешает, светит, не отпускает.
Хотя, конечно, это луна.
Глава восемнадцатая
– Ой, девочки. Надо же, как хорошо жить на свете.
Это Донна Анна.
Она сидит, откинувшись на спинку плетеного кресла, глядит на нас грустными глазами.
Воздух вокруг темнеет и густеет, дома напротив открывают глаза. Вино раскачивает бокал, сквозь него просвечивает море.
Мы сидим в кафе на набережной Тель-Авива вчетвером – я, Ирка, Анна и Ора – старшая медсестра.
На нашем столике бутылка белого, оливки, жареная картошка, пачка сигарет.
Вечерний город явно навеселе, он шатается по улицам, зажигает фонари, обнимается с прохожими. Он говорит на ста языках, все помнит, почти надо всем смеется, он похож на дом без крыши, на праздник без конца.
Сегодня моя первая встреча с Тель-Авивом, вот я сижу – пьяная от соленого воздуха, сижу, глупо улыбаюсь, вдыхаю море, рассматриваю Анну – я хочу быть такой, как она. Маленькое черное платье, смелый вырез, загорелые груди усмехаются, мол, видали нас? Узкие серебряные туфельки на ногах, в них обязательно спрятаны крылышки, иначе как эта женщина умудряется успевать абсолютно все – и карьера, и учеба, и дом – муж, двое детей, а еще – выглядеть так, что даже женщины оборачиваются.
– А ведь еще – Юваль, – спохватываюсь я, продолжая ее разглядывать.
Мягкая линия плеч, плавные движения, минимум косметики на лице.
– А чего зря себя раскрашивать? – недоумевает она. – Я и так красивая.
На самом деле Анна не красивая. Она роскошная. Не из-за платья, не из-за выреза, и туфельки тут тоже ни при чем. Вера в себя – вот в чем секрет. Без нее не будет ни феи, ни волшебной палочки, ни тыквы-кареты. Вера в себя плюс фейерверк идей – есть такая взрывная смесь по имени Анна.
Поехать в Тель-Авив – это тоже была ее идея. Однажды вечером мы засиделись за выписками допоздна, а когда закончили и стали собираться домой, Анна посмотрела на меня, на мои грустные плечи и опущенные уголки рта, покачала головой и сказала, что невозможно только работать, надо еще и отдыхать уметь. Так и сказала – уметь отдыхать.
Я ответила, что из всех отдыхов знаю только сон.
– Если ты мужа любишь, то должна научиться отдыхать, – сказала Анна и добавила, что завтра короткий день и мы можем быстренько сгонять в Тель-Авив, посидеть на набережной. – Я позову Ору, а ты Ирку свою позови, выпьем немного, поболтаем, будет славно.