Потом появилась Шушанна, принесла бутылку красного, толсто нарезанные сыр и колбасу, очевидная некошерность стола ее не смущала, ну а нас и тем более.
Даже брату дали увольнительную – первую за долгое время, и вот он заявился – загорелый, улыбчивый, немного чужой, с автоматом через плечо, в рыжей от пыли армейской форме.
Данька его не узнал, решил, что это пришел Бог Войны, и сначала спрятался от него за бабушкиной спиной, потом осмелел, нашел его ботинок, схватил за шнурки и возил по всей квартире, а позже залез к брату на руки и уже не слезал, преданно заглядывал в глаза и прижимался маленьким тельцем.
И только меня не было за праздничным столом. 31 августа 199… года я отмечала первый день рождения сына первым самостоятельным дежурством.
Приемный покой светился огнями, больница не спала и покачивалась, как огромный корабль, я не сомкнула глаз до самого утра, все больные в моем отделении пережили эту ночь.
Это значит, что праздник действительно удался. Потому что главное – пережить ночь. А про рай и яблоко мы еще наговоримся.
Глава двадцать первая
Рожала Ирка тяжело.
В тот день она пришла на работу раньше обычного и уже с «узелком».
– Ты что в такую рань заявилась? – спросила я, увидев ее у ворот больницы.
Было шесть утра, мы с девчонками-медсестрами только-только вышли перекурить в первый раз за всю смену.
Сидим, дышим, Млечный Путь разглядываем, ждем, вдруг звезда упадет, тогда можно желание загадать.
И вдруг видим – Ирка, она, видать, на первом автобусе приехала, идет от остановки, переваливается, через плечо сумочка, в руке что-то вроде «узелка».
– Ты что в такую рань заявилась? – спросила я.
– Сама не знаю, – ответила она, медленно подходя к воротам и отдуваясь. – Что-то мне кажется, что я сегодня рожу.
– Тебе же еще две недели срока, – нахмурилась я. – Или что-то не так? Боли? Схватки?
– Да нет вроде, – сказала она, усаживаясь рядом со мной на скамейку, – предчувствие. Ну, рассказывай теперь ты. Как было? Страшно – первый раз и за главную?
Девчонки-медсестры вокруг засмеялись и принялись наперебой рассказывать Ирке наши ночные приключения.
Тут уж и я расслабилась, смогла рассмеяться, а до этого момента страх не отпускал, крутил живот, холодел в пальцах.
Звезды прятались в туман, солнце начинало чистить перышки, горизонт светлел, становился из черного белым, будто чистый лист бумаги – только успевай записывай – вот он – мой рассказ – слово в слово:
«…Часы пробили три, все ушли, в отделении осталось пятьдесят больных, три девочки медсестры и я.
Вечер прошел в запарке – поступали новенькие, их надо было принять, расспросить, осмотреть, удостовериться, что диагноз, поставленный в приемном покое, верен, начать лечить.
Вот бабушка якобы с воспалением легких, но легкие ее чистые, зато живот – как доска, значит, непроходимость, срочно хирурга и в операционную.
Вот женщина после суицида, наглоталась таблеток, в приемном ей уже назначили антидот, капают, это хорошо, но погоди-ка, а доза-то рассчитана неправильно, доза – в два раза меньше, чем необходимо, скорей, скорей, посчитать правильно, неужели поздно?
Вот старик с диагнозом «сердечная недостаточность», его ноги завернуты в какие-то тряпки, разворачиваю – одна нога белая и без пульса, набираюсь храбрости, звоню посреди ночи сосудистому хирургу, это же надо еще и объяснить на иврите, что в отделение подняли больного и никто не подумал пощупать пульс на ногах, да, я думаю, что это тромб, да, нужна срочная операция…
К четырем утра отделение затихает. Новые больные разложены по кроватям, капельницы капают, сигареты кончились, во рту горько от кофе. Медсестры подремывают, я тоже собираюсь хоть на часок прилечь в ординаторской.
И тут начинается какое-то движение, что-то совершенно не больничное, а крики и беготня. Это новый больной, Ави Мизрахи, генерал в отставке, его перевели из реанимации после инфаркта, стабилен, скоро на выписку, что ж такое-то?
Ави выскочил из палаты, волоча за собой капельницу и вращая горящими глазами.
– Арабы! – закричал он на все отделение. – Арабы идут! Орудия, к бою.
Видно, ему что-то приснилось из военной молодости, и сейчас этот сон для него – явь, а как справиться с огромным мужиком, который вот только что сошел с ума, меня никто не учил.
Ави принялся бегать между палат, распахивать двери, кричать, что «нас предали», «на нас напали» и «все сюда».
Заспанные больные, встрепанные, будто птенцы, начали по одному выходить в коридор, собираться возле сестринской, оглядываться беспомощно по сторонам.