— Слушай же: если ты пойдешь со мной, клянусь, вскоре ты встретишься с тем, кого любила!
И Саизума послушно побрела за этой женщиной, сумевшей подчинить ее своему влиянию. Цыганка так и не вспомнила, кто такой Жан де Кервилье, она не знала, почему ей так хотелось увидеть этого человека, но одно его имя вызывало в ее душе сладкое томление.
Фауста вошла в заброшенный павильон на территории обители, Саизума последовала за ней.
— О! — воскликнула цыганка. — Здесь я видела епископа.
Она озиралась вокруг, но павильон был пуст.
— Да, — подтвердила Фауста, — именно здесь ты встретилась с ним, потому-то ты и бродишь у стен монастыря… вот и сегодня я увидела тебя сидящей на камне у самого пролома… ты смотрела на этот дом… ты все еще надеешься…
— Нет, нет! — закричала Саизума. — Не хочу видеть епископа, пожалейте, пожалейте меня!..
— А Жана де Кервилье ты хочешь встретить?
Улыбка осветила лицо безумной:
— Хочу… но я его не помню… хотя, наверное, когда-то знала… он был такой молодой, красивый… и так ласково смотрел на меня… и речи его были такие нежные…
— Клянусь, скоро ты увидишь его!
— Когда? Скоро?
— Да… через несколько дней… никуда отсюда не уходи!
— Нет, нет, не уйду… ни за что не уйду!
— Слушай меня внимательно, Леонора! Ты увидишь не только Жана де Кервилье… ты встретишься и с дочерью, с твоей дочерью.
Леонора удивленно посмотрела на свою собеседницу.
— Моя дочь? Но у меня нет дочери… правда, однажды два дворянина сказали мне о какой-то девочке… Но я не поверила им…
— Два дворянина? — встревожилась Фауста.
— Ну да… но этого не может быть… у меня нет дочери!
— Однако, Леонора, ты ведь вспомнила Жана де Кервилье. Его имя и его образ запечатлены в твоем сердце.
— Может и так! Мне кажется, я действительно знала человека, которого так звали… и он всегда жил в моем сердце.
Вдруг цыганка тревожно оглянулась по сторонам и взмолилась:
— Тише, сударыня, тише! Не произносите больше это имя… Войдет мой отец — услышит… Что я ему скажу… придется поклясться, что в моей спальне никого нет!
— Да… это было бы ужасно! Но, Леонора, если старый барон узнает о твоем секрете, будет еще ужасней!
— Секрет? Какой секрет? — пролепетала Леонора. — Разве я что-то скрывала от отца?
— Скрывала… от всех, кроме Жана де Кервилье…
Внезапно Саизума закрыла лицо ладонями, и из груди ее вырвался крик:
— Маска! — простонала она. — Красная маска! Знак моего позора! Я ее потеряла! Как, как спрятать мой позор?! О, прошу, сударыня, не смотрите на меня… вы не знаете… и никогда не узнаете…
— Знаю! — резко оборвала ее Фауста. — Я знаю о твоем позоре, и о счастье твоем тоже знаю! Ты скрываешь свою тайну от отца, но возлюбленному ты ее открыла… Ты ждешь ребенка, Леонора!
Саизума вскинула голову — на лице ее читалось неподдельное изумление:
— Ребенка? Не понимаю.
— Ты ждешь ребенка — вот твоя страшная тайна, и Жан все знает, ведь он собирается жениться на тебе!
— Да, да… — простонала несчастная, — не дай Бог отец услышит… Но, сударыня, мое дитя, моя крошка… я уже люблю его… мы поженимся, и у ребенка будет имя… имя гордого рода…
— Дочь, у тебя родилась дочь! Вспомни же, сделай усилие. Вспомни, Леонора… огромная площадь заполнена народом… толпа, звонят колокола, священник поддерживает тебя… ты еле идешь, потом на площади…
— Виселица! — вскричала Саизума. — Виселица! Смерть! Пощадите, пощадите дитя, что вот-вот должно родиться!
У несчастной подогнулись колени, и она ничком упала на холодный каменный пол. Фауста, ни на йоту не отступая от своего адского замысла, бросилась к ней и заставила подняться:
— Слушай, Леонора! Тебя помиловали! Ты жива…
— Да… да… жива… свершилось чудо… Но я же видела петлю над головой… я чувствовала руки палача на своих плечах… Жива… только я устала, безмерно устала… Что со мной?
Фауста снова схватила Саизуму за руки:
— Ты стала матерью! Твой ребенок, плод греха, дочь Жана де Кервилье, уже появился на свет. И ради ребенка, ради этого невинного создания тебя помиловали…
— Помиловали? — пролепетала цыганка. — Значит, у меня есть дочь?
Она внезапно рассмеялась, потом застонала. На Фаусту цыганка больше не смотрела и, казалось, вообще забыла о ней. Она с ужасом и радостью осознала, что у нее есть ребенок, девочка. Саизума опять опустилась на пол и закрыла лицо ладонями; она тихо всхлипывала.
— Так что же? — продолжала Фауста. — Хотите вы увидеть свою дочь? Леонора де Монтегю, есть ли в твоем сердце хоть капля жалости к невинному созданию?
Цыганка, дрожа, с трудом проговорила:
— Я часто звала кого-то… наверное, ее, мою девочку… но я не знала тогда, что у меня есть дочь… будь она рядом, одна ее улыбка спасла бы меня от мучительных страданий…
— Вы хотите ее видеть? — настойчиво и нежно повторила Фауста.
— А где она? Почему она не со мной? Разве может дочь жить вдали от матери?
— Я скажу тебе, где она.
— Ах, вы все знаете! — в голосе Саизумы прозвучала настороженность. — А кто вы такая? Что вы от меня хотите? Зачем вам я и моя дочка?
— Похоже, разум возвращается к тебе! — сказала Фауста. — Ты спрашиваешь, кто я такая… Просто женщина, которая жалеет и сострадает… разве этого не достаточно? Я случайно узнала тайну твоей жизни, случайно встретила твоего возлюбленного и твою дочь, а теперь хочу, чтобы ты стала счастлива…
— Доченька! Доченька! — простонала цыганка.
— Послушайте, бедная моя, вы стали матерью, но горести к тому моменту уже помрачили ваш разум, и вы оказались в тюрьме…
— Тюрьму я помню, — задумчиво произнесла Саизума. — Там было страшно… плохо…
— Злые люди захватили вашего ребенка… понимаете? — объясняла Фауста.
— Да… злые… они меня посадили в тюрьму, а ее забрали и унесли…
— Вы поняли? Они взяли вашего ребенка…
— Бедная крошка… она так страдала…
— Нет-нет, успокойтесь… она жила счастливо и спокойно. Нашелся добрый человек, отобрал девочку у злодеев, воспитал как собственную дочь…
— Благослови его Господь! Как его звали? Я буду молиться за него!
— Он умер, — ответила Фауста.
— Умер? Судьба всегда жестока к праведникам!.. Но, наверное, он умер, прожив долгую счастливую жизнь? В спокойствии и в довольстве?
— Нет! Бедняга погиб в тюрьме.
— Скажите, как его звали? — сквозь слезы спросила цыганка. — Раз уж я никогда не увижу этого святого человека…
— Фурко, прокурор Фурко… Запомните это имя…
— Фурко… Никогда не забуду… Но почему же он оказался в тюрьме? За что?
— Из-за вашей дочери.
— Нет! Не может быть! Нет, сударыня, моя дочь никому не причинила зла!
— Вы меня не поняли: ваша дочь действительно оказалась причиной заточения и гибели прокурора Фурко, но нечаянно, против своей воли. Поверьте, она очень любила его, почитала как отца…
— Но почему? Почему же?
— Дело в том, что прокурор Фурко захотел воспитать дочь в той же вере, что исповедовала ее мать, то есть вы…
— В вере? А я и не знаю, какой я веры… — растерянно сказала цыганка.
— Вспомните — ваш отец не был католиком…
— Да, кажется… мы не ходили в католические храмы…
— Вы принадлежали к тем, кого называют гугенотами… И прокурор Фурко захотел, чтобы и Жанна…
— Жанна? — прервала ее цыганка.
— Да, Жанна, так назвал девочку приемный отец.
— Жанна! — мечтательно повторила Саизума, и улыбка осветила ее изможденное лицо.
— Фурко решил воспитать Жанну гугеноткой, ваша семья исповедовала протестантскую веру… запрещенную ныне веру…
— Знаю… гугенотов убивают, вешают… мучают…
— Поэтому начали преследовать и прокурора Фурко… Один человек донес, что Фурко — еретик… его схватили, бросили в тюрьму, там он и умер.
— Донес? Если бы я знала доносчика, я бы вырвала его сердце!
— Я точно знаю, кто это сделал… Одна женщина, совсем молоденькая…
— Ужас какой! Да как может молодая девушка передать человека в руки тех, кто будет его пытать, мучить?!.