Поздно.
Они не издают шума. Из тумана, словно из ниоткуда, вываливается массивное несуразное кривое тело безумного скульптора с застывшей как будто в крике рожей. Статуя врезается в Медведя – тот падает и всаживает в неё несколько пуль. Как и ожидается, они наносят ей мало вреда – только покрывают трещинами оболочку, что никак не сказывается на жизнедеятельности существа: статуя наваливается на здоровяка и вгрызается в его шею возникшими из гранитных дёсен клыками.
Округу сотрясает крик боли.
Я засматриваюсь на это действо, совершенно забыв о том, что статуй больше, чем одна. А ЗаГранье ошибок не прощает. И я тут же расплачиваюсь за такую безалаберность: что-то твёрдое бьёт меня в плечо и сбивает с ног. Кое-как оборачиваюсь, почти машинально вскидывая автомат. Замершая надо мной статуя-близнец вскидывает над собой массивный кусок мяса, который в её случае называется рукой. Она готова обрушить на меня этот кусок гранита, а стрелять в него – всё равно что кормить свинцом стену.
В последний миг, прежде чем я успеваю нажать на курок, раздаётся выстрел над самой моей головой. А в раскрытую пасть статуи как будто влетает граната: её голову разносит в щепки, отчего тварь шатается и заваливается назад, падая под весом собственной руки.
Тут же меня, взъерошенного, готового в любой момент стрелять даже по своей тени, подхватывает чья-то сильная рука. Поднимаю глаза – Шварц.
– Какого хрена, Заяц! – рычит он мне в лицо, таща сквозь туман за шкирку. – Бежим, чтоб тебя! Я помню направление! А ты стреляй, блин! Стреляй! Медведь! Рыло! Кто-нибудь!
Мы бежим. Я стреляю наугад, периодически слыша треск гранита. Возможно, я задеваю своих – в этой белене ничего не увидеть. Но мы бежим. Шварц орёт, тоже палит куда ни попадя, называет имена своих ребят. Но те не отвечают. Слышны только шум стрельбы и частый грязный мат.
Мы бежим.
Файл "Воспоминание"
Я помню, как сильно любил дедушку. Он был груб, порой даже слишком – мне нередко попадало от него за всякие мелкие шалости. Наверное, попадало грубее, чем другим детям. Но его можно понять – он был у меня один, как и я у него. Так и воспитает ребёнка дедушка, если они остались одни у друг друга. Там, где родитель возьмёт ремень, дед берёт палку…
Но я рос счастливым. Рано узнал, что такое выживать и что такое быть мужчиной. По сути, я был чем-то вроде уникума: ценил честь и честность, умел сопереживать и ставить себя на место других, тем самым никогда не причиняя боль просто так, потому что захотелось. Помню, я обидел кошку во дворе – просто пну ногой, похохотать. Дед тогда проделал со мной то же самое – со всей силы тяжеленным сапогом. Спросил, понравилось ли мне. Нет, не понравилось… Задница болела весь день – не присесть. Он сказал, что кошка почувствовала то же самое. Не припомню, чтобы я ещё когда в жизни трогал кошек.
И всё же, несмотря на всё, что он во мне воспитывал, дед не скупился на… не совсем верные поступки для того чтобы нас прокормить. Чтобы было отопление в доме, свет. Интернет, чёрт подери, для внука, нормальный ноутбук. Я никогда не был глупым мальчиком. И пусть и не задавал вопросов, откуда начали появляться лишние деньги, всё же замечал, что старик прежде чем уйти из дома берёт с собой старый пистолет, и иногда срывается куда-то прямо посреди ночи, а возвращается лишь на следующий день.
Я начал задавать вопросы, когда появилась квартира.
Новая, четырёхкомнатная… И холодильник, забитый едой под завязку.
Дед тогда хмыкнул. Только хмыкнул, ничего не сказал. Молча взял ружья, с которыми мы ходили на охоту, сказал взять с собой и охотничьи ножи. Я тогда не понял его – думал, опять едем в наш охотничий домик, где я проводил все свои каникулы. Но когда мы прибыли на место, дедушка только выставил на пни бутылки – на разном расстоянии друг от друга: последняя встала так далеко, что её силуэт можно было разглядеть лишь прищурившись.
Мне приказали стрелять. Не попросили, а именно приказали – как умел только он, дедушка… А сам встал поодаль и скрестил руки на груди. Следил. Мне оставалось только пожать плечами и прицелиться.
Шесть выстрелов – пять разлетевшихся вдребезги бутылок. Та, что виделась лишь силуэтом, всё-таки не поддалась, осталась стоять как есть. Дед пожевал губами и обронил: «Нормально».
А затем напал на меня. Выхватил нож и накинулся. Секундный ступор – и вот я уже отпрыгиваю в сторону, высвобождая из-за пояса свой нож. Как сейчас помню – старик бросает свистнувшее над самой головой оружие, а я, не думая, проделываю то же самое. А после в ужасе смотрю на то, как дедушка, скорчившись, вытаскивает застрявший в его плече нож. Мой нож.