Танат был коллекционером. Он коллекционировал такие истории. А еще глаза и зубы, иногда сердца собирал. Но сердца ему чаще всего не нравились, и Танат выбрасывал их в Стикс.
Вообще Танат был весельчаком, только с ним Загрей чувствовал себя живым. Но этой дружбы стеснялся – помнил, что Танат убивает, и убивает безжалостно иногда вот в такие моменты полного счастья.
– Тебе их не жалко?
– Извини, приятель, не я тот люк оставил открытым.
Под курткой Загрей принес рукопись. Ту самую, о которой говорил с Проной и просил унести с собой и которую она не взяла. Каждое утро Загрей описывал сцену своей смерти, но на другое утро все изменял, добавлял подробности, убавлял. Всякий раз сцена умирания казалась ему то недостаточно жалостливой, то фальшивой. Но он не знал, насколько жалостливой должна быть сцена смерти. Ведь он никогда не видел этого. То есть самого перехода. Это его угнетало, ему казалось, что в том миге и заключена вся тайна его мира. Остальные мгновения не имеют никакой цены, но он пытался по этим, лишенным цены эпизодам, восстановить тот, единственный, бесценный миг.
Он и сам не знал, зачем взял с собой рукопись. Отдать Танату? Глупо. Зачем описание смерти тому, кто сам и есть смерть? Впрочем, Танат лично никогда переход не совершал. Но и Загрей – тоже, он лишь видел тех, кто его совершил. Сотни, тысячи проживших свое. Но эти сотни и тысячи о пережитом не помнили ничего. Они даже не подозревали о том, что переход был.
Танат закурил – он всякий раз привозил сигареты тайком – и непременно дорогие. Предложил Загрею, тот не отказался. Этот мир скуп на дары, как и мир за рекой, наверняка.
– Мне нравятся твои истории, – сказал Загрей. – Даже такие печальные. В них есть события.
– Еще бы! – Танат выпустил струйку дыма Загрею прямо в лицо. – Ведь здесь не помнят прошлого, его сочиняют, каждый – свое. Но только на один день. Или вечер. Завтра забудут и начнут сочинять новое.
– Погоди! Но я же помню!
– Ну и что? В чем преимущество твоего «запомненного» прошлого перед их выдуманным? Ведь никто не может подтвердить, что твой рассказ – подлинный. Так что выдумка и правда на этом берегу равны, как видишь. – В голосе Таната послышалось торжество. Впрочем, в голосе Таната всегда звучит торжество, в любой схватке он – победитель.
– А если они вспомнят? Если другие тоже вспомнят, что тогда? – настаивал Загрей. Он был уверен, что когда-нибудь все должны всё вспомнить, и тогда мир на этом берегу изменится.
– Как вспомнят, так и забудут.
– Но они могут вспомнить? Могут или нет?! – не унимался Загрей.
– Вероятность никогда не равна нулю. У каждого человека есть вероятность свершить все на свете, даже стать бессмертным и равным богам. Пусть и ничтожно малая вероятность. Вот, к примеру, погляди на того типа.
Загрей повернулся и посмотрел туда, куда указывал Танат. За столом из мореного дуба сидел старик с узким горбоносым лицом. Клочки седых волос на его голове торчали в разные стороны. Перед стариком вместо кружки с водой лежал лист бумаги и стояла чернильница. Старик долго смотрел в окно, как будто мог там что-то разглядеть кроме седого тумана, потом глубоко вздохнул и принялся писать, часто макая перо в чернила и роняя на бумагу жирные черные кляксы.
– Сразу видно, Философ, – улыбнулся Загрей. Нехорошо улыбнулся, презрительно, одновременно желая подольститься к Танату. Боль, что едва тлела в глубине его существа, вспыхнула ярко и пронзила раскаленной иглой.
– Я же говорил, что есть, есть загробная жизнь! – закричал тонким срывающимся голосом Философ, он оттолкнул лист бумаги и обвел посетителей таверны мутным взглядом. – Ну что, убедились, я был прав. Я еще в том мире говорил, что здесь есть жизнь.
– А что это за тот мир? – повернулся к Философу юноша с длинными черными кудрями.
– Тот мир, в котором мы были прежде.
– Не помню никакого такого мира.
– Но я был прав. Я же говорил! – настаивал Философ.
– Не помню, – тряхнул головой юноша. – Прежде ничего не было!
– Налейте эти двоим воды Леты. И побольше, – сказал Танат официанту. – Они слишком громко кричат!
Официант поставил перед спорщиками по чаше. Те выпили и разом присмирели.
– А ты настоящее вино пробовал? – спросил Загрей у Таната