– Доводилось даже напиваться.
– И на что оно похоже?
– Хорошее – на живую кровь! – Танат схватил свою кружку и выплеснул воду Леты на пол. Посетители встревожились. Шепоток пробежал меж столиков, тревога изобразилась на лицах, тревога искусственная, придуманная, по-настоящему здесь никто не умеет тревожиться. – Эй, всем Летейской воды! – крикнул Танат хозяину. – Вдруг кто еще не забыл прежнюю жизнь. Вот хоть ты! – Он ткнул пальцем в толстяка, прикорнувшего у стойки. Сразу видно – новичок. Перводневный, почему-то не успевший сменить прежнюю одежду на здешнюю рубаху. На рыхлом желтом лице застыло недоуменное и жалостливое выражение, и пахло от него лекарствами и табаком – курил, значит, при жизни. Толстяк, пошатываясь, подошел. Выпил он изрядно. Но все равно в глубине его зрачков сохранилась какая-то осмысленная точка. Толстяк что-то помнил и пытался это сохранить при себе. Уберечь. Зачем?
– Садись, – указал ему Танат на табурет из кедрового дерева.
Толстяк присел на краешек.
– Кем ты был прежде?
– Винодел, – признался толстяк, хотя еще секунду назад дал себе клятву – молчать. Но от Таната ничего утаить нельзя.
– Он помнит, – вздохнул Танат и подтолкнул толстяку стакан Загрея, почти что полный. – Пей!
Толстяк хлебнул, а проглотить воду не смог. Так и сидел с раздутым ртом и с выпученными глазами. Потом вода Леты полилась меж плотно сомкнутых губ на подбородок с сероватой щетиной, на ворот белой рубашки.
– Пей! – закричал Танат и схватил толстяка двумя руками за уши.
Тот подчинился и проглотил... Медленно сполз с табурета на пол.
– Он пил настоящее вино, – сказал Загрей, глядя на толстяка. – А я – никогда. – Он позавидовал толстяку жгучей завистью, куда более жгучей, чем слюна Цербера. – Привези вино, а?
– Как? – ухмыльнулся Танат. – В лодке Харона, что ли?
Да, Харон ни за что не повезет вино, это точно. И подкупить старика нечем.
– Как-нибудь, исхитрись, – попросил Загрей. – Одну бутылочку хотя бы. Но лучше целый ящик. Чтобы другие тоже попробовали.
– До других-то тебе какое дело?
– У меня есть надежда. Я хочу ею поделиться. Надежда для одного – слишком скучная и слишком тяжкая ноша. – Загрей знал, что Танат его не понимает, но все равно говорил.
– Зачем тебе вино? Вода Леты лучше.
– Вино, – повторил Загрей. – Настоящее из настоящего винограда. Пойми, мне так больно... – В эту минуту боль почти прошла, но это не имело значения. – Ведь я – живой. И мне нужно живое вино.
– А ты никогда не думал, что они, – Танат при этом кивнул на Философа, – тоже считают себя живыми?
Загрей изумленно посмотрел на Таната. Совершенно растерянный, несчастный взгляд.
Танат вновь расхохотался.
– Обиделся? Вижу, что обиделся. Глупо обижаться, поверь.
Танат любил говорить с Загреем. Потому что Загрей умел слушать и услышанное в нем задерживалось и обжигало мозг своим значением. Остальные слышали иначе. Их барабанные перепонки вибрировали – но и только. При громком звуке они вздрагивали или втягивали головы в плечи. Они даже отвечали что-то, если их спрашивали. Но звуковая волна тут же стекала из головы в желудок и вызывала икоту.
Загрей любил слушать Таната. Он всегда рассказывал интересные истории. Истории перехода. Быть может, Загрей когда-нибудь поймет, что это такое – переход.
– Ладно, на сегодня хватит историй! – Танат поднялся. – Меня ждут на том берегу.
***
ЗАГРЕЙ решил проводить ТАНАТА.
Они шли по берегу. Река слегка светилась в темноте. ЗАГРЕЮ казалось, что он еще никогда не бывал в этом месте. Или он ошибался? ЗАГРЕЙ рвал асфодели, их толстые полые стебли легко переламывались в руках, и скоро получился огромный букет. Зачем ему букет? Никогда прежде он не дарил никому цветы. Даже Прозерпине – не дарил. Да и зачем Прозерпине асфодели, на том берегу она может выращивать любые цветы. ЗАГРЕЙ задумался. Ну, конечно же! Асфодели для Ни-Ни. Их чудодейственный запах за несколько часов вернет ей силы.
ТАНАТ шел, опираясь на резной посох. Потом тоже сорвал несколько асфоделей и размял в пальцах их мелкие бледные цветки. Поднес ладони к лицу, с наслаждением втянул горьковатый острый запах.