– Хочешь остаться или вернуться? – спросил ЗАГРЕЙ.
– Разве мое желание что-нибудь значит?
– Конечно, – соврал он. Почему, и сам не понял.
ЗАГРЕЙ вспомнил о Ни-НИ и нахмурился. Что будет с Ни-ни, если комиссия его пропустит? Она ведь даже не знает, куда он ушел. Бедняжка. Проснется, увидит асфодели. Вспомнит. Он ведь так и не дал ей воды Леты. Не надо думать о ней. Сейчас ни о чем нельзя думать.
Его наконец вызвали. ЗАГРЕЙ вошел. В белой комнате за белым столом, накрытой белоснежной скатертью, сидели трое. Они были в белом, и лица тоже белые, и глаза-бельма. Они улыбались белыми прозрачными губами.
– Ваше имя, – спросил сидевший в центре.
– Загрей, – он мог только так произнести свое имя – вровень со всеми. Ведь он, придя на комиссию, пытался сравняться со смертными. Но лишь пытался, ибо и сам чувствовал – не удалось.
Сидевший слева стал рыться в каких-то бумагах. Сидевший справа потирал худые тонкие руки, будто замерз. Тот, что в центре, остался неподвижен.
– А когда вы умерли, Загрей? – сидящий слева оставил бумаги и его бельма строго уставились на ЗАГРЕЯ.
– Я не умирал. То есть... Я всегда здесь. Здесь родился.
Тот, что справа, хихикнул:
– Такого не бывает.
ЗАГРЕЙ сообразил, что совершил глупость, сказав правду. Надо было выпытать у кого-нибудь имя и под этим чужим именем пройти комиссию и получить пропуск на возвращение. Но теперь было поздно. Злясь на себя, ЗАГРЕЙ стукнул кулаком по лбу. Но это мало помогло.
Трое за столом стали перешептываться.
– Если он не умирал, то как мы его выпустим? – шептал один довольно громко.
– Но он живой, здесь ему делать совершенно нечего, – таким же громким шепотом отвечал тот, что слева.
– Ну и что, коли живой? Разве это имеет значение? Главное, что он не умирал.
– Послушайте! – ЗАГРЕЙ попытался вмешаться. – Живому здесь совершенно невыносимо. Я наказан, как Тантал, но наказан без вины.
Теперь три пары бельм уставились на него в упор. Тот, что справа, вновь стал тереть руки.
– Его нет в бумагах, значит, его нельзя выпустить, – сказал тот, что слева.
– В конечном счете, жизнь лишь миг по сравнению со смертью, – сказал тот, что справа. – Зачем она тебе?
– Я хочу жить! – заорал ЗАГРЕЙ, наваливаясь всем телом на стол. – Слышите, вы, тупые комья белой слизи! Внесите мое имя в список!
Он схватил бумагу, схватил стиль и принялся писать. Но напрасно стиль скреб бумагу – имя ЗАГРЕЯ в списке не появлялось. Он скомкал лист, отшвырнул в угол и вышел. Боль билась в груди, пульсировала в висках, пронизывала каждую клеточку тела.
«Во всяком случае, у меня есть Ни-ни», – спешно попытался он утешить себя.
Но это было слабое утешение. Становилось только больнее. Он почему-то вспомнил куклу во дворе-колодце и мысленно пообещал дать ей хлеба.
***
Он долго бродил по улицам и даже вышел к самой окраине – там, где дома еще лежали бесформенной грудой глины, вырастая из почвы дюйм за дюймом, как огромные черные или рыжие грибы. За растущими домами лежало поле плотной синей глины, а дальше тек слоями сизый сонный туман – из его густой массы еще не сплелись волокна сновидений. В этот плотный сизый туман никто никогда не углублялся. Говорят, если туда уйти, то сойдешь с ума и назад не вернешься. Будешь бродить и бродить, пока не расплавишься, не растечешься взвесью отдельных капель и сам не станешь чьим-то сном. Сказки, наверное. Но у ЗАГРЕЯ не было желания проверить, так это или нет.
Старик в грязной хламиде с растрепанной седой бородой, сидя на камне, плел веревку. Плел и плел, веревка стлалась по земле и терялась в слоистых полосах тумана.
– Ты – Окснос? – спросил ЗАГРЕЙ.
Кажется, он слышал что-то про него. Но что – припомнить не мог.
– Окснос, – подтвердил старик. – Разве не видишь – плету веревку. Значит, Окснос.
– И зачем тебе веревка? Чтобы повеситься?
Старик не рассмеялся, даже не улыбнулся. Как видно, не любил шуток.
– Когда сплету веревку, и два конца ее сомкнутся, тогда над нашим миром загорится белое солнце вместо черного.
– Разве наше солнце черное? – подивился ЗАГРЕЙ.