Загрей взял бутылку и, не прощаясь, и зашагал к мосту.
Мост был хорош. Гулять по такому – одно удовольствие. Загрей дошел до края и остановился. Внизу катил свои черные волны Стикс. Иногда на волнах вскипала рыжая пена. Не перепрыгнуть. Ни живому, ни мертвому, ни за что. Внизу плыл Харон. Лодка его полна была молодыми парнями в форме цвета хаки. Перемазанные грязью и кровью, они вповалку лежали в ладье.
– Харон! – крикнул Загрей. – Когда вернется Прозерпина?
Харон поднял голову, глянул на Загрея, которого теперь не было лица, и презрительно хмыкнул:
– Откуда мне знать!
– Но ты же ее перевозишь.
– Нет. Я никогда ее не перевожу.
– Как же она уходит?
– Так же, как и возвращается. Не в моей ладье.
***
Дворец напоминал почерневший грецкий орех – эти орехи часто выносят на этот берег волны Стикса. Черный орех напоминает мертвый человеческий мозг. Значит, дворец напоминает мертвый человеческий мозг, – сделал нехитрый вывод Загрей. Черные выпуклости, черные впадины, бесконечные извилины, ведущие в никуда. Извилины, что только множат поверхность. И если присмотреться, в каждой извилине – свои извилины, в каждой расселине стены – свои бесконечные трещины. Наглядный пример того, как может быть многое стиснуто малым – надо лишь найти нужное место, чтобы очертить свой круг. Трещины, проплутав по сводам, соединялись с другими бороздами в центре потолка. Но ясно было видно, что стыкуются они плохо, как будто был некий сдвиг, и одна половина зала не сошлась с другой. Пол был черным, из полированного мрамора, и в нем отражались бесчисленные стенные извивы.
Танат сидел на троне Дита. На коленях он держал золотой шлем повелителя подземного мира. А у ног Татана сидел трехголовый Цербер и лизал Танату ноги. И Загрей этому почем-то не удивился. «Странно, Танат теперь тоже кажется мне ничтожным, – подумал Загрей. – Величие исчезло. Как все величины. Всё мало и все малы. Ничто не имеет значения. Ноль».
Танат достал пачку сигарет и швырнул Загрею.
– Можешь курить. И поблагодари меня.
– За что?
– За то, что тебя выпустили из Тартара.
– Я выбрался сам.
– Ошибаешься, как всегда. Тебе позволили выбраться.
– Ложь! – Загрей задохнулся от гнева. – Все пили вино и были живыми.
Танат смотрел на него с усмешкой.
– Жизнь – это слишком мучительно, ненадежно. Слишком разная жизнь у каждого. А в смерти все равны.
– Не все! – упорствовал Загрей. – Не все! А как же посмертная слава! Вечная слава...
– Она на той стороне. И здесь ты не можешь узнать, как велика твоя слава там. Впрочем, – Танат позволил себе вновь улыбнуться. – У тебя там никакой славы нет. А в остальном та сторона точно такая же, как эта.
– Не может быть! – не поверил Загрей.
– Все то же самое.
– Но ведь там живые.
– Ну, если и живые, то лишь временно. И все равно в конце концов станут мертвые. Большая часть населения земли – мертвецы. И все придут к нам. Будущее всегда за нами. – Его слова поразительно совпадали со словами толстяка-винодела. Может быть, винодел просто повторял мысли Таната?
– Я не мертвец, – прошептал Загрей. Он повернулся и вышел из дворца Таната.
***
Лицо Ни-Ни потемнело – серый или даже серо-голубой оттенок кожи – таков цвет стоячей воды. Воды, которая не может течь. В глазницах ни глаз, ни век – лишь темные кляксы, как лужи, переполненные слезами, но слезы не могли вытечь, и лишь затопляли все больше ямины глазниц. Плащ, блестящий черный кожаный плащ Прозерпины, был изодран и перемазан в ржавой тине. К тому же прочнейшая черная кожа лопнула на спине. Так, что стали видны позвонки на спине Ни-Ни.
Ни-Ни сидела сгорбившись, обхватив колени.
– Дай пить, – она повернулась к нему, глядя умоляющими черными кляксами вместо глаз. – Скорее. Воды...
Он стоял и не двигался.
– Скорее, – повторила она.
Он поил ее кофе, потом вином. Он не хотел, чтобы она пила воду Леты. Он достал бутылку Марка из кармана, наполнил стакан вином и поставил перед ней. Последний стакан.
– Нет! – выкрикнула она и махнула рукой, будто отбивалась от кого-то невидимого, и смахнула стакан. Он упал, не разбился, покатился по полу, и вино расплескалось. – К Диту вино! Воды. Скорее!