– Кто-то сказал. До того, как выпить воды.
Но он точно помнил, что никто ему про это не говорил.
Прозерпина вошла. Загрей подхватил клубок и тоже за ней. Сразу послышался гул голосов – шумное сборище где-то в глубине дома. И всем весело.
Что весело – Загрей определил сразу. Прозерпину ждали. Дородный швейцар принял на руки ее черный сверкающий плащ. Она осталась в полупрозрачном платье до полу. Ее тело просвечивало сквозь ткань, как сквозь черное стекло. Сразу два молодых человека, один в джинсах, другой во фраке, подскочили к Прозерпине.
Загрей бросился за ней.
– А ты куда?! – выпятил грудь швейцар.
Загрей пихнул его, и тот растерянно отскочил: не привык к такому. Другие всегда боятся швейцаров. А этот, безлицый, не боится. Удивительно! Загрей вошел в зал. Прозерпина стояла у стола с фужером в руке.
– Выпей! – воскликнула она и протянула фужер.
Он глотнул. Кровь радостно побежала по жилам и тут же вновь замерла.
– Это не живое вино, – прошептал он разочарованно.
– Разумеется, это не вино, – снисходительно фыркнул белолицый во фраке. – Это коньяк.
– Может, эта жидкость и называется коньяк, но она не живая, мертвая, отравлена водой Леты.
– Ну да, – согласилась Прозерпина. – Мы добавляем несколько капель в каждый фужер.
– Зачем?!
– Чтобы не будоражило. Неужели не ясно?
– А что делать мне?
– Не знаю, – она повернулась к нему спиной.
Он обошел столы. Подобных яств в этом мире он не видел. Вот плоды, которым Загрей не знал названия. Вот колбасы и сыры. Откуда это все? И зачем? Зачем это есть? Он взял ломоть ветчины, положил в рот. Да, ветчина не здешняя, но опрыскана водой Леты. Горчит. Или Загрею только кажется, что горчит?
Он повернулся к выходу.
– Куда ты? – спросила Прозерпина. Так, будто не догадывалась. Хотя не просто догадывалась – знала.
– Ухожу.
– Нет, – выдохнула она. Голос ее был странный. Будто она разом утратила все – так растение будет шептать, обретя голос, когда серп отсечет его корневище. – Куда ты пойдешь без лица, куда? Сам подумай!
Невольно Загрей глянул на свои ладони. На миг он вообразил себя Танатом и представил, что в руках его серп, пресекающий жизни. А сам он жнец.
– Я столько лет мечтал. – Он все же осмелился сделать шаг. – Здесь туннель.
Он ударил кулаком в стену. Она ответила металлическим гулом. Это не стена, это дверь, только не на улицу. Из-за железной двери доносился немолчный гул голосов. Тихий непрерывный шелест.
– Нет! – простонала она и обрушилась на пол. Так будто стержень из нее выдернули. Не просто корневище отсекли, но убрали ствол, за который она цеплялась. Он был древом – такое не сразу перерубишь. Она – лианой.
– Я могу... – Он не договорил.
– А я... Как я без тебя? Как? – Она скребла ногтями пол. – Как?
Она боялась, что он уйдет и уйдет навсегда. Если Загрей уйдет на ту сторону, он не вернется. Боги в мир мертвых не приходят. Даже когда умирают, как Дионис. Она приподняла голову. Слез не было. Глаза были сухи – лишь губы дрожали.
– Но ты же сама уходишь туда! Каждый год! Ты уходишь! – он не замечал, что кричит на нее.
– Но не сейчас. Я могу уйти только весной. Подожди до весны! Мы уйдем вместе. Вместе. Обещаю.
Он знал, что она обманет, но позволил ей врать. Это уже не имело значения. Он теперь знал, где находится выход. Он отвернулся, шагнул к столу и принялся распихивать по карманам крутки пирожки, бутерброды и корзиночки с салатом. Хватит на несколько дней.
***
До того как открыть глаза, он вспомнил свое имя. Имя ему было ненужно, он сделал это по привычке. И лишь потом разомкнул веки. На кровати, в ногах сидела Ни-Ни. На ней было лиловое платье с застежкой на груди – то, что он ей подарил.
– Ты?!.. – Он сел рывком.
– Ты обещал мне куклу. – Она смутилась.
Он тоже. Потому как не знал, жива еще кукла или нет. Надеялся, что жива.
Он повернулся за одеждой и тут увидел отражение в зеркале. Отражалась его комната, его постель, он сам с прозрачной, нарождающейся кожей на лице и... Ни-Ни. Ну да, Ни-Ни была там, в зеркале. Но как же так! Она пришла из того мира, она умерла! Она не могла отразиться!